Анатолий Орловский – За гранью: путь (страница 7)

Я заранее выбрал несколько ключевых точек: место у реки, место на развилке двух дорог, место у старого дуба, где всегда останавливались путники. Там мы и задумали поставить таверны.

Я знал, что такое придорожная корчма в этом мире: чаще всего – грязная яма, где тебе нальют кислое пиво, украдут из‑под подушки последний кошель и, если повезёт, не прирежут в углу во время драки пьяных возчиков. Меня такой вариант не устраивал. Я хотел, чтобы купцы сами говорили: «Лучше переночуем в таверне барона, чем в каком‑нибудь сарае – там хоть живыми уедем».

Каждую таверну мы строили по одному принципу: большой общий зал с очагом, несколько более‑менее отдельных комнат для тех, кто может заплатить за личное пространство, конюшня, склад под товары, место для стражи. Владелец таверны не был случайным пьяницей – мы подбирали людей, уже проверенных на честность, и заключали с ними договор: часть прибыли – их, часть – казны. Взамен – ясные правила.

Никакого воровства с их стороны, никакого укрывательства бандитов, никаких тайных делишек с теми, кого мы уже внесли в чёрные списки. За каждым таким местом закреплялся маленький стражевой пост: два–четыре человека из гвардии, менявшиеся по очереди. Они жили при таверне, ели там, помогали в случае драки, но главное – следили, чтобы дорога вокруг оставалась чистой.

В первую таверну мы нашли хозяйкой женщину по имени Грета. Её муж был возчиком и погиб в одном из набегов бандитов, ещё до того, как мы занялись дорогами всерьёз. Она осталась с двумя детьми и характером, который мог бы сам прогнать из трактира половину пьянчуг одним взглядом. Денег у неё не было, но было желание работать. Мы дали ей старт: часть стройматериала, немного денег на закупку первых бочек пива и еды, помощь от артели строителей. Взамен – она подписала договор, как и положено.

Я сам приехал на открытие её таверны, не ради показухи, а чтобы увидеть, как это работает в живую. В зале пахло свежим деревом, дымом и жареным мясом. В углу сидели дорожники, у стены – пара наших стражников, ближе к выходу – пару купцов, что решили проверить новинку. Грета металась между столами с ловкостью человека, который всю жизнь жил в тяжёлом деле, а не в мечтах.

– Барон, – сказала она мне тихо, когда я отошёл от стола, – если ты всё это затеял, чтобы люди могли ехать спокойно…

– Знаешь, я рада, что у моих детей теперь не дорога на кладбище каждый раз, как муж домой не возвращается.

Я кивнул. Именно ради этого всё и делалось. И да, ради пошлин тоже.

Потому что как только дорога стала легче, а таверны – безопаснее, поток купцов действительно потянулся через нас охотнее. И в этот момент мы сделали второй шаг: немного подняли пошлины.

Не хищно – разумно. Те, кто хотел просто проехать через баронство, платили чуть больше, чем раньше, но получали взамен реально меньшие риски и лучшую дорогу. Те, кто пользовался нашими складскими помещениями, прислонялся к нашим тавернам, нанимал наших стражников для сопровождения, тоже отдавали свою долю. Мало кто возмущался вслух: все знали, сколько стоит новый обод на колесо или новая ось, если повозка ломается в грязи.

С одной стороны, мы создавали им условия. С другой – продавали безопасность и удобство. Это было честно и выгодно.

Но чтобы это всё имело смысл, нужно было довести до конца ещё один важный шаг: разбойничьи гнёзда, которые по обочинам тракта сидели годами, должны были исчезнуть.

Разбойник в наше время – не сказочный чёрт в лесу, который тут же бросается на любого путника. Это чаще всего бывший солдат, лишённый жалования; крестьянин, которого выгнали с земли; мелкий дворянин с вымороченным на войне наделом. Их отчаяние, умноженное на привычку к оружию, давало тот коктейль, который мы ежедневно пытались вычерпывать с дорог.

До сих пор мы работали по принципу «видим – ловим». Стража и гвардия реагировали на нападения купцов, иногда устраивали засады, иногда прочёсывали леса. Но это были отдельные действия, а не системная чистка.

Теперь у меня был повод и возможность изменить подход.

Я собрал Тарга, Рупрехта, Лиса и Конрада ещё раз.

– С этого дня, – сказал я, когда мы собрались в малом зале, – дороги – наша кровь. И всякий, кто будет на них паразитировать, будет либо кровью нашей, либо нашей костью.

– Разбойники не могут больше жить отдельно. Либо они станут частью нашего порядка, либо исчезнут.

Тарг хмыкнул.

– То есть, – уточнил он, – сначала предложить службу, потом – верёвку?

– Да, – ответил я. – Но не всем. Лис, твоё дело – заранее выяснить, кто есть кто.

– Я не хочу брать в стражу тех, у кого на руках кровь за просто так. Но тех, кто пошёл в разбой от голода и бесхозяйственности, мы можем использовать. Только под жёстким контролем.

Рупрехт выразительно посмотрел на меня.

– И ты понимаешь, – сказал он тихо, – что часть моих людей начнёт шептаться: «Вот, барон ворюг к себе берёт»?

– Понимаю, – кивнул я. – Поэтому мы будем делать это открыто. Каждый случай – отдельно. Каждого, кого берём, – сначала на самые грязные работы, под надзор. Пускай люди сами видят: службу нужно выкупать не языком, а делом.

Мы начали с того, что собрали всё, что знали о банде, державшей в страхе участок тракта между нашими землями и границей Людвига. Они были как шип в боку: появлялись и исчезали, нападали на обозы раз в месяц‑два, но так, что у всех в округе волосы вставали дыбом.

Лис уже давно приценивался к ним. Знал, сколько их примерно, где, по слухам, у них такие места, куда они носят награбленное. Через своих людей в трактирах он выяснил имена двух главарей: один – бывший лучник из гарнизона Кригшталя, второй – сын разорившегося мелкого дворянина, который считал, что мир отобрал у него «законное».

Мы не стали бросаться на них всем отрядом. Вместо этого устроили им ловушку.

Через тех же купцов пустили слух: в такой‑то день пойдёт небольшой, но жирный обоз – с тканями и вином, не слишком большой, но привлекательной мишенью. Разбойники клюнули предсказуемо. В назначенную ночь они выехали из своего лесного логова и выдвинулись к тому месту, где должны были перехватывать караван.

Они даже увидели его – несколько повозок, пару факелов, пару фигур. Всё выглядело, как обычно. Они выскочили из леса с криками, приготовились к лёгкой добыче – и в этот момент из темноты с двух сторон вышли наши. С одной стороны – гвардия под началом Тарга, с другой – стражники, которых обучали целенаправленно этой засадной работе.

Я не буду делать из этого боя легенду. Это было грязное, короткое дело. Крики, удары, пара сломанных лезвий, чья‑то кровь на грязной дороге. Несколько разбойников легли сразу, многие сдались, когда поняли, что схватили не караван, а ответ. Пара попыталась бежать – их сняли стрелы.

К утру мы вывели связанных разбойников на край леса, к дороге. Человек с двадцать. Кто‑то хмурился, кто‑то сжался в комок, кто‑то матерился, не веря, что всё так легко обернулось.

Я вышел к ним лично.

– Вы все знали, что делали, – сказал я без лишних слов. – И вы знали, что рано или поздно это конец.

– У вас есть два пути. Один – виселица. Прямо сейчас. Второй – вы идёте на принудительные работы, пашете, таскаете камень, копаете канавы. Год. Два. За это время вы доказываете, что вы можете жить по правилам.

– А потом, если Рупрехт и Тарг скажут, что из вас вышли толк, вы сможете встать в строй. Не разбойничий – наш.

Шум среди связанных поднялся как в пчельнике. Кто‑то заорал, что это несправедливо – «мы ведь только купцов грабили, не своих». Кто‑то, наоборот, уже кивал, хватаясь за любую ниточку, чтобы не висеть.

Я дал слово старшему из них – тому самому бывшему лучнику.

– И что, – спросил он хрипло, разглядывая меня, – ты думаешь, мы будем честно работать, а потом честно служить?

– Ты что, святой?

– Нет, – ответил я. – Я практичный.

– Я знаю, что кто‑то из вас сбежит. Кто‑то украдёт что‑то ещё. Кто‑то, возможно, убьёт кого‑то из моих. И за это я буду вешать без разговоров. Но я также знаю, что часть из вас умеет держать топор так, как не умеет ни один крестьянин. И если я сейчас просто повешу два десятка таких людей, я выкину в яму то, что можно было бы обратить себе на пользу.

Он долго молчал. Потом, наконец, подавил в себе зло.

– Ладно, барон, – выдохнул он. – Хуже верёвки всё равно нет. Делай, как сказал.

Из этих двух десятков половина действительно сбежала, как только получила возможность ходить по земле без верёвки на шее. Их потом ловили по одному, и далеко не всегда живыми. Пятеро умерли от болезней и ран, не дожив до возможной «чистой» службы. Остальные же, как ни странно, втянулись. Таская камень рядом с обычными крестьянами, копая канавы бок о бок с бывшими коллегами‑грабителями, они начинали видеть мир чуть иначе.

Я не идеализирую их. Но через два года двое из них уже стояли в стражевых башнях по краям тракта и честно останавливали тех, кто пытался перетянуть кошелёк у проезжающего купца. Может быть, не из любви к людям, но из уважения к новой роли – и из страха снова оказаться с петлёй на шее.

Постепенно новости о таких казнях и выборах разошлись по лесам. Многие мелкие шайки предпочли просто уйти. Кто‑то ушёл к Людвигу, кому‑то дороги теперь казались слишком опасным местом для промысла. Путь купца через Рейхольм становился всё безопаснее.