Анатолий Орловский – За гранью: путь (страница 11)

Повозки работали по простому принципу: пока они ехали под тягой, часть движения запасалась в артефакте, потом по команде возвращалась, помогая. На дороге это было подспорьем. А в поле…

Я помню тот день, когда мы привезли одну из таких повозок на ферму. Эрнст, узнав, что я хочу её «загнать в грязь», криво усмехнулся.

– Ты и так пол‑баронства вверх ногами перевернул, – сказал он, перекидывая через плечо мешок. – Теперь ещё и телеги заставишь пахать?

– Не телеги, – ответил я. – Силу.

Мы модифицировали одну конструкцию. Сняли платформу повозки, на её место прикрутили массивную балку, к которой цеплялся плуг. Артефакт подключили не к задним колёсам, а к специальному валу, который через шестерни крутил бы колёса больше диаметром – грубо говоря, мы сделали первый примитивный трактор. Простой, как бревно, но… рабочий.

Конечно, одним артефактом поле не спашешь. Мы не могли позволить себе гонять его до изнеможения. Но идея была в другом: часть тяжёлой работы по разрезанию земли на глубину теперь брала на себя не шея быка, а кристалл, который крутился, словно в нём сидел маленький дух движения.

Мы выбрали небольшой участок поля – не самый сложный, но и не самый лёгкий. Марта и ещё двое молодых магов стояли рядом, должны были в случае чего быстро заглушить артефакт, если тот взбесится. Эрнст, ворча, взялся за рукояти плуга. Я взял на себя управление телегой.

Первый рывок был странным. Колёса заворочались, лопасти плуга вошли в землю. Лошадей на передке было всего две, не четыре, как обычно. Но телега тащила плуг так, как будто за нею стояли минимум четыре пары. Артефакт заворчал, почувствовав нагрузку, ниточки силы в нём закрутились плотнее. Марта тихо прикусила губу, следя, чтобы они не выскочили наружу.

– Держится, – крикнула она. – Можно ещё.

Мы прошли первую борозду. Эрнст, который сначала готов был в любой момент отпрыгнуть, в какой‑то момент даже отпустил рукояти на секунду и снова ухватился, убедившись, что плуг не улетает в небо. Земля за плугом была перевёрнута глубже, чем от обычной тяглы, а пот лошадей лился не рекой, а ручьём.

– Если так пойдёт и дальше, – сказал он потом, опершись на колено, – мы сможем сэкономить десяток быков на каждую большую ферму.

– А если ты научишь своих бездельников управлять этой штукой, может, они даже перестанут ныть, что спина отваливается.

Первые дни новый агрегат все называли просто «эта чёртова штука». Потом прижилось более ласковое: «толкач», «крутильщик». Мне было всё равно, как его зовут, пока он работал.

Мы не гоняли магоповозки безостановочно. Артефакты тоже нуждались в отдыхе. Но даже если один такой плуго‑толкач мог в день вспахать на треть больше, чем традиционная упряжка, это уже было чудом. Особенно в преддверии времён, когда нам предстояло кормить пять сотен новых ртов, не уменьшая пайку остальным.

Ту же схему мы начали переносить и на другие работы. В каменоломне один из артефактов поставили на подъёмник. Раньше четыре человека или двое лошадей крутили барабан, поднимая наверх тяжёлую глыбу. Теперь, если барабан приводился в движение заранее, часть этого движения запасалась, а поднимая камень, мы могли включать артефакт – и работа шла легче.

На лесопилке один из опытных мастеров – упрямый, но любопытный – согласился попробовать подключить магический вал к пиле. Пока получилось грубо: пила дёргалась, иногда заедала. Но я видел, как в его глазах, помимо разрушенных привычек, загорается интерес.

– Если это будет пилить, как ты хочешь, барон, – сказал он, – мне придётся увольнять половину своих пьяниц.

– Хотя, может, это и к лучшему. Выпивших меньше – досок больше.

Всё это требовало времени, нервов, поправок. Но итог был одним: чем больше магия брала на себя грубую, однообразную тягу, тем больше людей можно было перекинуть туда, где нужна была голова и сердце, а не только спина. На дорогу, в кузни, на заставы, в гвардию.

Как будто в награду за всё это, земля в какой‑то момент решила улыбнуться. Или, может, просто показала то, что давно в себе таила.

Это произошло почти случайно.

В каменоломне, где мы вели разработки уже не первый год, один из молодых рабочих – паренёк из беженцев Кригшталя – копался в очередном слое, когда его лопата вместо привычного каменного звука встретила что‑то другое. Глухое, ломкое, но не каменное.

– Управляющий! – крикнул он. – Тут… чёрно как в печке!

Когда я приехал туда с Хорном и Лотаром, на обрыве уже зияла тёмная полоса. В рыхлых пластах, перемешанных с глиной и песком, шла плотная, чёрная жила. Стоило к ней прислонить руку, как на пальцах оставалась сажа.

– Уголь, – сказал Хорн, даже не приседая. – И, судя по всему, не поверхностный.

Для меня это слово звучало как музыка. До этого момента мы топили всё: древесный уголь, просто дрова, торф, где было. Настоящий каменный уголь попадался только кусками, привозимыми из других земель по бешеной цене. А тут – своё, в собственной яме.

– Насколько глубоко он идёт? – спросил я.

– Пока не скажу, – ответил Хорн. – Но если слой ровный, а не пятнами, этого нам хватит надолго.

– Главное – не лезть слишком быстро, чтобы не задушить людей дымом.

Мы с Лотаром обменялись взглядом. В его голове уже вертелись мысли о горнах, которые можно будет разогревать сильнее и дольше, не вырубая при этом пол‑леса. В моей – о хлебе, железе и войне.

Разработка угольной жилы стала одним из приоритетов. Мы выделили под неё отдельную артель, усилили вентиляционные шахты, поставили дополнительные подъёмники, часть из которых – с теми самыми магическими механизмами. Люди поначалу боялись спускаться в такие чёрные ходы, где стены пачкали руки просто от прикосновения. Но очень быстро поняли: за тяжесть работы здесь платят лучше, чем за привычное копание известняка. А те, кто работал в угле всего месяц, уже видели разницу в квартирах, одежде, еде.

Уголь встал в один ряд с камнем и лесом как третий кит наших производств. Его было проще хранить, чем дрова, проще перевозить, чем сырые брёвна. А для кузниц он стал таким подарком, что Лотар даже позволил себе несколько раз не ругаться на учеников за мелкие огрехи – настолько счастлив был жаром в горнах.

Старую каменоломню мы не бросили, но она уже подходила к границам разумной разработки. Чтобы не рисковать большим обвалом, Хорн предложил открыть новую – ближе к тракту, где геология, по его словам, была даже лучше.

Место выбрали на склоне невысокого холма, покрытого редким леском. Первые удары ломов показали, что земля и правда здесь держит в себе камень плотный, почти без пустот. Мы начали с небольшого котлована, продумывая сразу и сходы, и отводы воды, и, что важно, место под будущую дорогу к ней.

Я видел, как морально легче работать в новом месте, когда все уже прошли ад старой ямы. Там, где раньше люди не понимали, почему нельзя оставлять нависающие глыбы, теперь сами первыми закрывали опасные места. Учёные ошибки давали свой урожай.

Зачем новая каменоломня, если у нас уже была одна? Затем, что дороги, заставы, казармы, новые таверны, укрепления для ферм, надгробья для тех, кто не дожил до будущего – всё это требовало камня. А покупать его у соседей, когда у нас под ногами лежит собственный, было бы глупостью.

Мы потихоньку переводили часть рабочих из старой ямы в новую. На старой больше занимались аккуратной добычей: блоки для отделки, камень для тонкой работы. На новой – грубый объём: глыбы под стены, щебень под дорогу.

И всё это вместе – уголь, новая каменоломня, магоповозки, заставы, набор в войско – давало странное, но крепкое ощущение: баронство растёт не только вширь, но и в глубину.

Наверное, именно в такой момент и приходится напомнить самому себе: мир не прощает того, что кто‑то начал вылезать слишком высоко. Особенно если кому‑то ты этим стоишь поперёк.

Я не могу сказать точно, кто отдал приказ. Но знаю, в чей дом вели большинство нити.

Это случилось в самый обычный день. Никаких советов, никаких курьеров, никакого торжественного выезда. Я просто вышел из замка к конюшне, чтобы посмотреть, как там идут приготовления к отъезду в заставу. Со мной был только один стражник – молодой парень по имени Якоб, недавно вступивший в гвардию.

Двор был заполнен обычными звуками. Лошади храпели, слуги тащили воду, где‑то стучал молот, вдалеке кто‑то ругался, спуская бочку с пивом с повозки. Я остановился на мгновение, глядя, как один из конюхов, ворча, чистит копыта моей кобыле.

Выстрел я услышал на долю секунды позже, чем почувствовал удар.

Не громкий хлопок тетивы – тонкий, почти свистящий звук, к которому слух уже начал привыкать после появления у нас первых арбалетов с усиленными дугами. Сначала мне показалось, что кто‑то рядом уронил что‑то металлическое. Потом – как будто мне кулаком врезали под рёбра.

Воздух вышибло. Ноги подкосились сами собой. Я не сразу понял, что упал. В глазах всё поплыло, звуки на мгновение превратились в глухой гул. Где‑то очень рядом кто‑то закричал. В нос ударил запах крови, тёплой, липкой.

Сознание качнулось, но не ушло. Я попытался вдохнуть – и сумел только глотнуть воздуха, который будто стал густым, как вода. В боку жгло, как от раскалённого железа. Приподняв голову, я увидел: на камнях подо мной разливается тёмное пятно.