Анатолий Орловский – За гранью: Начало (страница 14)

– Как человек, который однажды уже видел, к чему приводит голод, – сказал я. – Считай, что у меня «старые шрамы».

Она, видимо, решила не копать дальше и просто кивнула.

– Спасибо, Эля. То, что ты делаешь, – важно. Продолжай смотреть, слушать, но язык придерживай. Никому не надо знать, что я через тебя собираю картину.

– Понимаю, милорд, – серьёзно ответила она.

– И ещё, – добавил я. – Когда я буду уезжать – ты поговори с детьми в замке. Мне нужно знать, что они слышат от родителей. Дети часто болтают то, чего взрослые не скажут.

Она удивлённо моргнула.

– Я… попробую.

Когда она ушла, я снова пробежался взглядом по её заметкам и почувствовал, как в глубине души что‑то тёплое шевельнулось.

Не потому, что «о, я какой молодец, организовал разведку среди слуг». А потому, что это было человеческое – доверить часть дела тому, кто вообще‑то числится «горничной», а по сути – уже становится частью управления.

Ладно, сентиментальничать потом. Сейчас – в седло.

К полудню мы уже выезжали из замковых ворот.

Солнце стояло высоко, воздух прогрелся, но ещё не жарил так, как будет через месяц. На дворе весна, подходящая для инспекций: дороги подсохли, всё зелено, но работы в поле ещё не достигли пика.

Я сидел в седле – и это, надо сказать, было… непривычно.

Тело барона, конечно, умело ездить. Мышцы сами находили баланс, руки уверенно держали поводья. Но внутри я всё равно ощущал себя мужиком, впервые взобравшимся на дорогущую иномарку: страшно что‑нибудь поцарапать.

Рядом – Мартен, чуть позади – пятеро всадников, которых подобрал Тарг. Все – разного вида, но без явного идиотизма на лицах. Средний возраст – от двадцати до тридцати. Мечи, копья, короткие луки за спиной.

У ворот нас проводила Эля. На ней было простое платье и тот самый «служебный» фартук, но в глазах читалось то самое хрестоматийное: «берегите себя, милорд».

Я кивнул ей – молча, не делая из этого сцены, – и тронул коня.

Дорога к Верхнему Броду сначала шла по относительно ровной местности, вдоль реки. Поля по обе стороны ещё только начинали зеленеть: кое‑где крестьяне копошились, кое‑где просто шли межи.

Я смотрел по сторонам и ловил себя на том, что уже автоматически оцениваю: клочок земли заброшен, вот тут можно провести арык, вот тут вода стоит в яме – плохой дренаж, вот тут дорога разбита так, что телега застрянет в первом же дожде.

– Сколько людей мы можем забрать на барские работы из этих ближайших сел, не убив посевную? – спросил я вслух, как бы сам у себя.

– На ближайший месяц – не больше одной‑двух душ с двора, милорд, – ответил Мартен, задумчиво щурясь. – Потом – и того меньше, когда начнётся жара и придётся бегать за каждым ростком.

– Значит, так и будем считать, – кивнул я. – Кстати, Мартен, ты когда‑нибудь задумывался, зачем нам три отдельных мельницы, если в идеале мы можем сделать одну большую, но с более рациональным приводом, и к ней подвести дороги?

Он усмехнулся.

– Вы уже не как барон говорите, милорд, – отметил он. – А как… мастер на строительстве.

– Я и есть мастер, только слегка повышенный до феодала, – отозвался я. – Просто я привык считать, что лучше иметь один трудно ремонтируемый узел с запасом мощности, чем три дохлых агрегата, которые всё время встают.

Он с интересом повернул ко мне голову:

– Если вы покажете, что это работает, – сказал он, – даже самые упрямые старосты примут ваши новшества. Они боятся не столько нового, сколько того, что их потом обвинят в провале.

– Я это знаю, – кивнул я. – Поэтому сначала покажем на одном месте. А там уже будем навязывать как «хорошую практику».

Верхний Брод встретил нас настороженным молчанием.

Деревня стояла у разлива реки. Несколько десятков домов, крыши – где черепица, где солома, где вообще полугнилые доски. На окраине – пристань для плотов и лодок, пара сломанных телег.

Дети, игравшие на улице, при виде нас бросились по домам, как воробьи. Через десять минут мы уже видели, как к центру деревни идут взрослые – мужчины, женщины, даже парочка подростков.

Староста вышел вперёд. Высокий сухой мужик, с седыми волосами, перехваченными ремешком, в грубой холщовой рубахе. Лицо обветренное, глаза – внимательные.

Он поклонился – неглубоко, но по форме.

– Милорд, – произнёс он. – Честь видеть вас в Верхнем Броде.

– Здорово, староста, – ответил я. – Поднимайся.

Он выпрямился.

– Я – Ольвер, сын Стерна, староста Верхнего Брода, – представился он. – Что привело вас к нам?

Я слез с коня, не дожидаясь, пока кто‑нибудь подаст ступеньку.

Почва под ногами – мягкая, чуть влажная. Пахнет рекой, рыбой, дымом.

– Живой интерес, – сказал я. – Говорят, у тебя долги по зерновому налогу.

По тому, как вокруг зашевелились люди, я понял: это тема болезненная.

– Говорят… – медленно отозвался староста. – Говорят и такое, милорд. Урожаи последние два года… сами видите. Вон наверху – посевная полоса. Полгода назад половину смыло, когда река вышла из берегов.

Он кивнул куда‑то за спину. Я поднял взгляд: действительно, над деревней тянулась полоса взрыхленной земли, кое‑где по ней тянулись редкие зелёные всходы, а ниже – кашица грунта, съехавшего вниз.

– Мы не отказываемся платить, милорд, – продолжил он. – Но если забрать у нас всё зерно – мы эту зиму не переживём.

Он встретился со мной взглядом. – Я не побоюсь сказать это вам в глаза.

– И правильно, что не боишься, – ответил я. – Барону полезно иногда слышать правду.

Я оглянулся. – Давай так, Ольвер. Я не приехал сюда, чтобы устроить разнос. Я приехал посмотреть. Покажи мне свои поля, амбар, мельницу – если есть. Хочу видеть, что у вас происходит.

На лицах мелькнуло удивление. Похоже, раньше барон Ардин так не делал.

Староста секунду колебался, потом кивнул.

– Хорошо, милорд, – сказал он. – Пойдёмте.

Поля Верхнего Брода были… печальным зрелищем.

Там, где раньше, по словам старосты, тянулись ровные полосы посевов, сейчас часть земли была смыта, часть – завалена камнями, принесёнными весенними водами. На одном участке стояла вода – болотце, которое неизбежно сгноит всё, что там вырастет, если вырастет.

Я ходил по межам, задавал вопросы:

– Почему не сделали отводной арык здесь?

– А как часто река так выходила из берегов раньше?

– Кто вам говорил, где именно сеять, а где лучше оставить под луг?

Староста отвечал честно, иногда с досадой, иногда с усталостью.

– Раньше такого половодья редко бывало, милорд, – сказал он. – А мы… ну, где отцы сеяли, там и мы. Не меняли.

Он пнул сапогом камень. – А теперь вот… вода пошла по‑другому.

Я смотрел на изгиб реки, на размытый берег, на перепады высоты – и видел в этом не «волю богов», а вполне объяснимую работу воды. Где‑то выше по течению или в самом русле что‑то изменилось – обвал, завал из брёвен, сваи от старого моста… Вода нашла новый путь и пошла вброд по полям.

– Ладно, воды мы за один день не отведём, – проговорил я. – Но кое‑что можем.

Я присел на корточки, зачерпнул комок земли. Размял пальцами. Глина, немного песка. Не худшее сочетание, если правильно с ним обращаться.

– Ольвер, – повернулся я к старосте. – Сколько у тебя людей, которые могут дней пять поработать не на поле, а на лопате, без того, чтобы посевы совсем встали?

Он задумался.

– Если по одному с двора, – сказал он, – человек двадцать–двадцать пять. Больше… будет тяжело.