Анатолий Мошковский – Заблудившийся звездолёт. Семь дней чудес. (страница 7)

Люди отхлынули от картин, чтобы получше рассмотреть их на некотором расстоянии, и почти тотчас послышались возгласы удивления. И чем дольше смотрели люди на картины, тем громче ахали, тем глубже и сосредоточенней молчали. А кое-какие старушки, которым давно перевалило за сто, вытирали глаза краешками платков.

Был тут и Жора, он тоже смотрел на картины, и на толстых, добродушных губах его блуждала улыбка, и относилась она, видно, к публике, с таким вниманием разглядывавшей картины… Неужели ему не нравятся?

Отойдя от Жоры, Толя встал около Альки и стал смотреть на картины.

Он смотрел и не мог оторваться от них, словно они втягивали его, как омут, вбирали в себя, и ничего нельзя было поделать, чтобы не поддаться им, не погрузиться в них, не смотреть на них…

Особенно поражала последняя, большая, сегодня законченная. Сквозь мерцающую зелень воды проступал завалившийся набок огромный эсминец, в слизи и водорослях, свисавших с орудий, которые торчали из проклёпанных башен, — из этих орудий когда-то выпускали особые штуки из стали, называемые снарядами, начинённые взрывчатым веществом. Сейчас по этой броне в колеблющемся сумраке ползали, подгибая лучи, морские звёзды, крабы, и грустно смотрела подводная мгла, а из узких щелей в надстройках вверх уходили длинные полосы света… Нет, это были не полосы — вглядись получше! — это были искажённые болью и страданием человеческие лица, лица погибших моряков, и столько в них было благородства и мужества, тоски по непрожитой жизни, жалости к матерям и братьям… Лица погибших моряков чудились и в низких, приплюснутых надстройках, и в дулах орудий, и в странно изогнутых морских звёздах и водорослях, и даже в самой мгле тяжёлой воды, пронзённой тусклыми бликами; и она, эта вода, вся так и колыхалась, так и светилась, так и кричала этими лицами, этой тяжёлой зеленью глубин, этой массивной древней бронёй, этим острым носом корабля, из отверстия которого торчал трёхлапый, похожий на спрута якорь, этой вечной беззвучной тишиной…

Толя с трудом оторвал глаза от этой картины и перевёл их на другую, стоявшую рядом, — на ней прекрасными серебряными молниями плыли дельфины, на третью — на ней сверкали в чудесном искромётном танце лёгкие, изящные ставридки, на четвёртую…

И опять Толя вернулся глазами к картине с потопленным эсминцем. Возле неё собрались почти все жильцы, и каждый хотел подойти поближе, чтоб получше рассмотреть. Подошёл и Жора. Работая локтями, он стал неуклюже, но довольно настойчиво протискиваться к ней: видно, и его в конце концов разобрало любопытство.

А Толя всё смотрел на картину, смотрел… И вдруг он понял — и его прямо-таки обожгло от того, что он неожиданно понял: моряки были такие храбрые, сражались до последнего, а он даже рта раскрыть боится, боится прямо сказать обо всём Альке.

Толя вытянул его за руку из толпы, отвёл в сторонку и, решив ничего больше не скрывать от него, в упор, немножко даже свирепо посмотрел в ясные, добрые Алькины глаза и негромко сказал:

— Алька, полетим с нами… Я прошу тебя… Ты нам очень, очень нужен…

— Туда? — Алька поднял вверх глаза и улыбнулся своим худеньким треугольным личиком.

— Туда.

— И есть на чём? — Глаза его понятливо и сочувственно светились.

Толя кивнул и чуть не крикнул от радости и благодарности:

Ты не пожалеешь, Алька! Это будет прекрасный полёт! Ну, иди к отцу. О подробностях чуть попозже…

Глава 7

Где взять четвёртого и пятого?

Толя быстро подошёл к Колесникову и сказал:

— Есть третий член экипажа.

Колесников поморщился и ещё раз заметил, что Алька очень незавидный космонавт, однако выбирать не приходится, велел действовать в том же духе и отошёл от Толи.

Где же взять четвёртого и пятого? Они нужны были, как ещё раньше объяснил ему Колесников, для того, чтобы соблюсти положенный вес звездолёта и чтобы можно было управлять им в полёте, меняясь: один сидит в рубке управления у штурвала и клавишей, четверо отдыхают, потом принимает вахту второй, потом — третий, ну и так дальше…

Толя пошёл домой. Когда он обедал, раздался телефонный звонок: Колесников опять напомнил ему, что он должен со всей присущей ему мягкостью и осторожностью во второй раз поговорить с Леночкой: может, она всё-таки вступит в их экипаж…

— Но она никуда не рвётся! — выдохнул в телефонную трубку Толя. — Она так счастлива, что её выбрали из множества девочек! Не нужны ей другие планеты!..

— Ты в этом уверен? — чуть насмешливо спросила трубка голосом Колесникова.

— Уверен, — сказал Толя не очень уверенно. — Не могу же я…

— Слушай, — неожиданно прервал его Колесников, — а ты говорил ей, что есть такие планеты, где девочки ходят в волшебных платьях, сотканных из тончайших нитей — золотых, серебряных или платиновых, и стоит шепнуть приказ, и такое платье, благодаря особому, микроскопическому, спрятанному в ткань кибернетическому устройству, меняет цвет и фасон и даже само может автоматически надеваться и сниматься; и что на тех планетах столько таких платьев — входи в магазин и любое снимай с вешалки!

— Не говорил, — признался Толя. — А что, есть планеты с такими платьями?

— Должны быть! — слегка рассердился Колесников. — Если не говорил, так скажи… Для того и летим, чтобы найти такую планету.

Говоря по совести, Толя хотел отправиться в полёт совсем не для того, чтобы разыскать планету, где можно получить такое волшебно-кибернетическое платье из серебряной, золотой или даже платиновой нитки. Да и вряд ли Леночка согласится полететь только из-за таких платьев… Она не тряпичница!

— А говорил про планету, где есть волшебные туфельки, осыпанные изумрудами и с алмазными каблучками? Что есть там туфельки с крошечными колёсиками и моторчиком в каблуках; стоит сказать им: «Несите меня, туфельки!», они и понесут, и никакого транспорта не нужно.

— А разве могут быть такие планеты, на которых до этого додумались? — прямо-таки изумился Толя, но опять у него мелькнула мысль: вряд ли Леночка захочет полететь из-за этих туфелек, пусть и волшебных; Колесников плохо понимает Леночку, если так думает о ней.

— А почему ж нет? Есть такие планеты! — ответил Колесников. — Техника стала куда сильней и надёжней человека: не болеет, не ошибается и не требует еды.

— Да, но создал её человек? Что без него техника?

— Ерунда! — возразил Колесников. — Она стала куда сложней, гибче, тоньше человека, она решает в минуту задачи, для решения которых человеку нужны месяцы… И вообще, что ты завёл об этом? Я вижу, ты похож на Альку, каши с тобой не сваришь. Ни капли фантазии! А говорят ещё — мечтатель… Не смог поговорить как надо с Ленкой! Психологии не понимаешь, а ещё Звездин! Сын вице-президента! Видно, придётся мне и за это взяться…

— Я… Я ещё раз попробую… — пообещал Толя, услышал в трубке частые гудки и вздохнул.

Что ж теперь делать? Дождаться, когда Леночка придёт с репетиции, и фантазировать про разные такие планеты, где изобрели невиданные туфли и платья? Нет уж. Ни слова не скажет он ей об этом… Надо сказать о чём-то большом, важном, необычном…

Толя вышел из квартиры и, не зная, что делать, стал расхаживать по двору. Вот-вот должна была явиться Леночка. Но что сказать ей, чтобы согласилась совсем добровольно, чтобы её по-настоящему потянуло посмотреть иные миры?..

Думая об этом, Толя пошёл к воротам и здесь чуть не столкнулся с Леночкой.

И едва узнал её. Она уже не летела, как обычно, в лёгких туфельках со сверкающими синими камешками на пряжках, а просто шла. Камешки на её туфельках были, но почему-то совсем не сверкали. И лицо слегка припухло от слёз, и волосы потряхивались не в такт её шагам, и плечи опустились.

Толя оробело смотрел на неё и не посмел даже рта раскрыть, чтобы спросить, в чём дело.

«Ну и день сегодня!» — думал он, шагая к Колесникову.

— У неё что-то случилось, — сказал ему Толя, — ни на кого не смотрит, никому не улыбнётся…

— Вот и надо развеселить её. Предложил бы полететь с нами, — ответил Колесников, — Скорость будет такая — дух захватит! Не до грусти будет…

— Мне было жаль её, неловко и предлагать.

— Жалостью делу не поможешь! — сказал Колесников. — Нам пора улетать, и она должна быть с нами. Хорошо, я сам с ней поговорю…

— Не надо, Колесников! — вдруг загорячился Толя. — Я ещё раз попробую…

— Ладно, только не тяни. Завтра в десять утра я зайду к ней.

Толя проснулся ни свет ни заря, вышел во двор, уселся на скамейку и стал потихоньку посматривать на окно Леночки. Прошёл час, однако она не появлялась в нём, не напевала, не расчёсывала волосы.

Минут через тридцать должен был появиться у неё Колесников, и тогда Толя набрался храбрости и громко позвал Леночку. Она выглянула из окна непричёсанная, грустная.

— Спустись на минутку! — попросил Толя. — Или я к тебе забегу.

— Ладно.

Забыв, что в доме есть лифт, Толя помчался вверх по лестнице, нажал на золотую кнопку возле её двери и вошёл.

Леночка сидела у маленького столика и смотрела в угол. Толя уставился на неё и не знал, с чего начать. Чтобы успокоить себя, он присел на упругий диванчик и, моргая, стал усиленно искать нужные слова.

— Лен, — сказал он, — Лен… Пошли на улицу, к морю… И ребят позовём… Искупаемся…

— Не хочу я к морю!.. Ничего я не хочу… И в этом спектакле не буду участвовать! — Из её больших синих глаз неожиданно брызнули слёзы.