Анатолий Мошковский – Заблудившийся звездолёт. Семь дней чудес. (страница 30)
— Дашь подержать? Снимать научишь? Ну, Глеб, умоляю…
— Там видно будет… А ещё знаешь новость? — радостно спросила трубка.
— Нет, — ослабевшим голосом сказал Боря. — А что?
— А то, что Андрей заявил вчера после уроков: если ты не извинишься при всех, перед Наташкой, не пойдёшь на экскурсию в аэропорт.
Боря прямо подскочил:
— Врёшь! Какое его дело? И я не виноват… Много берёт на себя!
— Это ты ему скажи, — ответил Глеб. — Ну, всего, до встречи…
И в трубке раздались гудки. Частые, холодные, едкие. Точно дразнили Борю.
Глеб любил первым обрывать разговор, и всегда в таком месте, когда так хочется говорить.
И Боря положил трубку с этими дразнящими гудками на аппарат, и она сразу притихла. И в квартире была полная тишина: мама с отцом на работе, братишка Костик уже убежал в школу — оп всегда убегает чуть не за полчаса до занятий.
Было тихо. Так тихо, что даже в ушах звенело.
Боря застыл у двери. Да… Вот как получается: у кого «Уран» с ручкой как у пистолета и бодрый голос, а кому грозят даже не взять в аэропорт… Андрей грозит! А почему? Да потому, что он главный в классе и его отец, знаменитый воздушный ас, налетавший много миллионов километров, взялся устроить им эту экскурсию; он сам покажет им кабину своего гигантского реактивного корабля, и можно будет посидеть в пилотском кресле, увидеть чуткие стрелки десятка приборов, коснуться штурвала и полазить внутри огромных крыльев. А потом… А потом их обещали покатать на вертолёте и показать сверху город!
И все пойдут на эту экскурсию просто так, а он должен при всех извиняться…
Даже в школу идти расхотелось.
А идти было нужно. Совсем недавно заходила к ним Марья Васильевна, классный руководитель, из-за двоек по арифметике и русскому, и у неё был неприятный разговор с мамой.
Только бы с Наташкой не встретиться — её дверь на их же площадке, напротив. Она в самый последний момент убегает в школу, за минуту до звонка, и теперь из-за неё он не тронет штурвал самолёта и не увидит с неба свой дом…
Боря высунулся из квартиры — у лифта пусто. Он бесшумно вышел и, не сводя глаз с её двери — не открылась бы! — нажал кнопку вызова лифта. Прыгнул в кабину и, сильно хлопнув дверью, поехал вниз.
И быстро-быстро зашагал к школе, оглядываясь по сторонам. Он не хотел сейчас встречаться не только с Наташкой, но и с Вовой Цыпиным, добрым и тихим, жившим в соседнем подъезде, которого в прошлом году так ловко провёл Глеб…
Только подошёл он к школе — звонок.
Боря оглянулся: по тротуару, размахивая портфелем, со всех ног бежала Наташка, а ноги у неё длиннющие — ни разу не опоздала. Боря кинулся в дверь и взлетел на второй этаж. В классе он увидел почти всех ребят, и Глеба в том числе, но поговорить с ним о кинокамере было некогда, потому что надо было отвернуться от двери, в которую ворвалась запыхавшаяся Наташка, а потом в класс вошла Марья Васильевна.
В середине урока Боря случайно глянул на Вовину парту и замер. В парте, рядом с жёлтым ранцем, виднелся край большой синей коробки. Да, да, синей коробки! Той самой коробки, из-за которой и завертелось всё, и не только в их классе, и произошли совершенно невероятные события, в которые теперь и поверить трудно.
Но они, эти события, произошли чуть попозже, после уроков, а пока что Боря ошеломлённо смотрел на эту коробку в Вовиной парте и слушал, как бьётся его сердце.
А оно билось так, что даже руки у Бори слегка тряслись…
Опять? Опять что-то? Но что? Что?
Попка-дурак
В прошлом году, по просьбе Андрея, Вова принёс в школу точно в такой же синей коробке настоящую, только маленькую, подводную лодку. Боря увидел её и понял: вот оно — то, о чём мечтал он всю свою жизнь!
Уж кто-кто, а Боря понимал толк в технике. Часами мог смотреть, как вгрызается в землю разгорячённый экскаватор, прокладывая на улице траншею для труб, как хитро загребают и подталкивают снег лапы снегоуборочной машины; не отрывал он глаз и от экрана телевизора, когда во время парадов проходила военная техника и на особых платформах ехали умопомрачительные межконтинентальные ракеты.
И у Бори дома было кое-что. Пластмассовые и жестяные пушки, бронетранспортёры, амфибии и танки: заведи на полный оборот — весь коридор проедут и уткнутся в дверь, продолжая вращать колёсами; боевые самолёты разных систем — истребители, штурмовики, стратегические бомбардировщики дальнего действия, и эсминцы, и стремительные заводные торпедные катера.
Всё, что крутилось, ездило, плавало, заводилось, взлетало, тарахтело, ныряло, постукивало и стреляло, — всё это прямо сводило с ума Борю. Да, его нелегко было удивить в технике. Но…
Но принёс Вова в тот день эту лодку, и Боря понял, что вся его военная техника — только детские игрушки… Узкая, ловкая, с изящно выгнутым металлическим винтом и тонким килем, она так и сверкала, так и лучилась на солнце!
После уроков они всем классом бегали испытывать её на пруд — он был недалеко от школы. Чего только не проделывала эта лодка! Ныряла, исчезая из глаз, и пускала из-под воды ракету, которая круто врезалась в воздух….
Подумать только — из-под воды!
И ракета взрывалась!
И никаких заводных пружин, и пруд — не жалкая ванная, где Боря проводил морские бои, а почти океан, и плавать лодка могла хоть час, хоть два…
Её построил Вове старший брат Геннадий, он-то и пришёл после уроков к пруду, чтобы пустить её, потому что Вова никак не мог запомнить, какие рычажки в её двигателе надо было перевести. До чего ж Боре хотелось тогда получить её: купить, выменять на что-нибудь и даже… даже отобрать! Никогда ничего не отбирал Боря у ребят, а тут мелькнула такая мысль.
И пока Боря ломал голову, что бы такое предпринять, страдал и обвинял себя в трусости, лодка на следующий день уже была у Глеба. Вот так… И отдал её Вова совершенно добровольно. И за что! За три пакетика гашёных марок с разными зверюгами и рыбами. А ещё за попугайчика…
Знал, на что менять! Ведь Вова жить не может без разных там птичек, жучков и ёжиков; приходил в класс с собачьей шерстью на куртке, с каким-то пухом в волосах, а однажды — даже вспомнить смешно! — явился с помётом на колечке берета: это его наградил сверху кто-то из благодарных пернатых! А тут Глеб предложил ему не что-то пустяковое, а попугайчика, и какого! Голубенького! Да ещё африканского! Как тут устоять?
Но как потом обрушились на Глеба ребята: это же, кричали они, сплошной обман и надувательство!..
К тому же оказалось, что попугай больной: через несколько дней он умер. Никто в классе не разговаривал с Глебом, и до сих пор многие не замечают его, а те, кто замечает, называют не Глебом, а Попугаем, а Андрей ещё хлёстче — Попкой-дураком.
Боря тоже хотел поссориться с Глебом, и поссорился бы, но в последнюю минуту опомнился: тогда ведь и лодку он больше не увидит, и ничего другого.
Пришлось не ссориться.
И до истории с лодкой не мог он обойтись без Глеба. Чего только не было у того! Папа Глеба работал в огромном универмаге, мог достать любую вещь и, наверно поэтому, ходил, важно выпятив грудь и сильно выдающийся живот, — и у Глеба будет такой! А важность у него уже была. И был он, как и папа, очень бодр и носил на руке плоские, изящные, очень точные часики и то и дело — особенно при людях — поглядывал на них. Он с удовольствием показывал Боре свои новые вещи, но голос у него чуть терял бодрость, когда Боря подкатывался к нему:
— Дай покататься на гоночном… Не сломаю ведь!
— Сейчас не могу, — отвечал Глеб.
Как-то Боре понадобилась масляная краска — подкрасить торпедный катер, а у Глеба был целый фанерный ящик с тюбиками, и Боря попросил:
— Мне чуть-чуть выдавить, незаметно будет.
— А если потом не хватит на картину?
— Ещё останется! И ты ведь никогда не рисуешь.
— А если вдруг захочу?
Боря замолчал. Ведь совсем немножко было надо…
У Глеба ещё была уйма «конструкторов», три фотоаппарата новейших систем и в больших зелёных альбомах лучшая в школе коллекция марок английских и французских колоний; и ещё был у него маленький, но очень сильный телескоп, и однажды вечером он направил его на Луну и разрешил Боре посмотреть в окуляр. И Боря увидел совсем рядом тёмные пятна лунных морей, пики гор и хребты…
— Ой! — крикнул вдруг Боря и подпрыгнул от изумления. — Там космический корабль! Прилунился!
— Муха села на линзу. Сгони, — сказал Глеб и громко зевнул.
И оказался прав. Боря прогнал муху и стал бродить глазами по Луне, потом перебросился на звёзды, а рядом с ним нетерпеливо сопел Глеб.
— Посмотрел, и хватит, — сказал он минуты через три и стал закрывать особыми крышечками оба края трубы. — Хватит пылиться оптике… Луна — пустяки! Посмотрел бы ты на Марс…
— Он тоже виден? И каналы? И полюсы?
— Запросто. Скоро, между прочим, великое противостояние, отлично будет виден.
— Глебочка, хороший… Будь другом, покажи!
— Там посмотрим… Я тебе позвоню тогда.
— Ну спасибо… Только не забудь! Не забудешь?
— Нет. Ну хватит на сегодня, укатывай.
И Боря ушёл, а мог бы до ночи проторчать у Глеба. Потом Боря каждый день спрашивал у него в школе: «Скоро позвонишь?» — «Скоро…» И Боря целый месяц подбегал на каждый звонок к телефону, даже с мылом на лице. И однажды Глеб бросил в трубку: «Приходи». И Боря понёсся как угорелый к нему, чтобы увидеть этот самый знаменитый красноватый Марс, планету бога войны. Позвонил в дверь, а мама его очень вежливо сказала: «А Глеб только что ушёл с папой в гости…» Боря опешил: «А как же Марс? Он ведь сам позвал!» — «Глебик у нас забывчивый… Успокойся, есть от чего расстраиваться!..» — И закрыла дверь.