Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 20)
ГЛАВА 17
— Павел Михайлович, а когда вы поедете по часовням? — спросил у Архипова-старшего Василий Демьянович. — Не завтра? Нам ваш Кирилл сказал, будто...
— Правильно сказал, а что? — Архипов выжидательно посмотрел на Лошадкина.
— Нас бы не прихватили? — заискивающим голосом попросил Василий Демьянович. — Вот бы вместе все осмотреть... Посчитали бы за счастье...
— Нет, что вы... Это невозможно, — Архипов-старший внезапно покраснел, и лишь Валера да его отец знали почему. — По-моему, вся ваша группа превосходно подкована. Да и как мы поместимся в одну лодку? И вообще, по-моему, в таком деле чем меньше людей, тем лучше.
— Ну что вы... Почему же! — упрямо настаивал Лошадкин. — Нам с вами было б очень интересно, столько б рассказали нам. — Василий Демьянович неожиданно обратился к отцу. — А ты как считаешь, Олег? Согласен же?
Валера притих. Даже сердце его, кажется, перестало стучать.
Отец изо всех сил сдерживал себя. И все-таки не сдержал, вскочил со стула и сухо бросил:
— Кто тебя держит? Можешь ехать.
Лицо Лошадкина застыло в недоумении. Отец подошел к огромному окну, неизвестно зачем дернул тонкую занавеску и тут же вышел из комнаты.
Павел Михайлович вытер рукой лоб. И очень глухо повторил:
— Не надо вместе... Я уже сказал... Да и шкипер не возьмет стольких в лодку.
Василий Демьянович помял пальцами толстые щеки и тяжко вздохнул:
— Ну ладно. Не надо так не надо... Сами как-нибудь...
Валера незаметно вышел из комнаты и разыскал отца на корме дебаркадера, возле камбуза.
— Папа... — Он потянул отца за рукав пиджака.
— Что тебе надо от меня? — спросил отец. — Тоже пришел уговаривать, чтоб я поехал с ним? Чтоб сел с ним в одну лодку? И тебя он чем-то купил? Так пусть знает: я делаю ему много чести, что живу на одном дебаркадере с ним! Пусть знает! Он и его сынок...
— Папа...
— Уйди... Я не хочу тебя видеть.
Валеру нестерпимо полоснула обида.
— Ах, не хочешь? Хорошо! Только не сердись тогда... — Валера быстро пошел от отца. Он подымался по трапу вверх и думал: «Как же теперь быть?! Отец не хочет даже говорить со мной. Если б Архиповы взяли меня!.. Назло, в пику отцу! И надо уехать, не таясь, совершенно открыто, чтоб видел, чтоб понял, что я тоже не согласен с ним...»
Валера толкнул дверь комнаты. Он с нетерпением ждал конца разговора, ждал, когда кончится смех, — Ярослав, оказывается, приехал сюда не только без подходящей одежды, обуви и еды, но и без плаща. Он ждал момента, когда можно будет оторвать Кирилла от всех и с глазу на глаз попроситься в эту поездку: один он не перегрузит лодку.
И Валера дождался. Кирилл сказал, что он не против, наоборот, с Валерой ему будет куда веселей.
— А твой отец не будет возражать? — спросил Валера.
— Почему же? А вот твой не обидится, что ты его покидаешь?
— Конечно, нет! — Валеру ударило в краску, и он стал жалко оправдываться. — Чего ж ему обижаться? Он понимает, что со сверстником мне интересней, чем с людьми его возраста.
— Тогда, может, и Зою взять? — предложил Кирилл. — Будет молодежная экскурсия... Я ее обидел вчера, а зря.
— Можно взять... Я не против... — сказал Валера. — Возьмем, если хочешь... Только, наверно, Павел Михайлович прав: в этом деле чем меньше, тем лучше...
Через несколько минут Павел Михайлович вышел из комнаты, и за ним тотчас последовал Кирилл. Скоро он вернулся назад с озабоченным лицом и тут же выложил:
— С нами уже едет Женя. И еще папа сказал, что ему неловко брать тебя, тогда твой отец вообще съест его, слопает с потрохами... Папа сказал, что это немыслимо, чтоб ты ехал с нами...
Валера напряг от отчаяния лоб.
— Скажи отцу, чтоб не боялся за это... Если я поеду, значит, меня отпустили. Я сам все улажу. У наших родителей могут быть нелады и даже распри, а мы-то с тобой при чем?
Кажется, это подействовало на Кирилла, и он снова переговорил с отцом. И кивнул Валере:
— Ладно.
Нельзя сказать, что Валера был очень счастлив, вот если б отец сам отпустил. Но это же невозможно! Как же он должен был поступить? Наверно, все-таки бывают случаи в жизни, когда приходится — и даже необходимо — врать. Ведь и ему, Валериному отцу, в конце концов может стать лучше от этого.
На душе у Валеры было смутно и тяжело.
Вечером он заметил, что Кирилл сошел по сходням с дебаркадера, оглянулся и пропал в кустарнике на берегу. Что он там делает?
И когда Кирилл вернулся, грустный, непривычно тихий, и, сидя на койке, о чем-то заговорил с Павлом Михайловичем, Валера незаметно вышел и пробрался к тому месту, где еще сегодня утром стояли палатки туристов. Вот здесь находилась палатка — дырки от колышков видны в земле, — где жил Андрей Андреевич с мальчишками. А вон место, где спала Маша с подружками. Валера подошел к нему, и в глаза ему сразу бросилось что-то ярко-светлое, пестрое на лежавшем неподалеку, у молоденьких осинок, темно-сером плоском валуне. Он присмотрелся и понял, что это ярко-белое и пестрое не плесень, не прожилки кварца, а надпись. И написано зубной пастой, выдавленной из тюбика, может, даже «Поморином», которым сильно пахнет от Зойки. И было написано — выдавлено и подправлено пальцем: «К., иногда погрусти...» И подпись: «М.». И все. И больше ничего.
Так вот в чем дело! Так вот почему сюда все время бегает Кирилл: унести с собой этот валун не унесешь, а надпись эта, ее прощальное письмо, проживет недолго, до первого дождика. И опять Валера подумал: знает ли Кирилл ее домашний адрес? Надо выбрать удобный момент и спросить, и если не знает, дать ему...
Валера побрел через кустарник к дебаркадеру.
Неужели у Кирилла это так серьезно? Ведь ничего особого у них не было. Сплошные смешки да разговорчики. В книгах Валера много читал про разное такое, из-за чего на все готовы и чуть не умирают. Выходит, что-то похожее и вправду бывает и может даже случиться вот на таком маленьком затерянном в Онеге островке.
Когда Валера вернулся в комнату, глаза у Кирилла оставались грустными. И еще, что заметил Валера: на койке рыбака сидел новый жилец, седоватый мужчина в ковбойке, и наволочка на его подушке сияла белизной.
Выехали они рано утром, когда еще спал отец или делал вид, что спал? На душе у Валеры было скверно. Стоило отцу сказать ему хоть одно хорошее слово, хоть посмотреть на него так, как он смотрел раньше, и Валера остался бы. Но отец не пожелал ни того, ни другого, и Валера, не попадая в дырочки, торопливо зашнуровывал свои тупоносые туристские ботинки.
Взяв с собой по куску колбасы и хлеба и потеплей одевшись, Валера с Женей бесшумно вышли за Архиповыми из комнаты и сели в поджидавшую их кижанку.
Валера немножко гордился собой: решился! И все же в горле у него стоял комок.
Онега была спокойная, гладкая, светлая, в отраженных облачках и синеве погожего утра. Кижанка мчалась быстро. И было прохладно. И был ветер — ветер от скорости, сырой и знобкий, родившийся у самой воды. На руле сидел шкипер, краснолицый и краснорукий, в новеньком ватнике, в кирзовых сапогах и зимней цигейковой ушанке армейского образца с завязанными вверху ушами. Неразговорчивый, несуетливый: небольшие светлые глаза смотрели цепко и холодновато, в них поблескивала эта светловатая гладь Онеги, возле которой он вырос и постоянно жил.
Валера с Кириллом сидели в носу в застегнутых до подбородка куртках с поднятыми капюшонами. Они глотали стылый, спотыкающийся ветер и смотрели вперед на ширь пролива, на низкий зеленый еловый берег с одинокими домиками, приближавшийся к ним.
Молодое и чистое, недавно вставшее солнце, насквозь пронизывая легкие утренние облака, горело в мелких гребешках волн, слепило глаза, и в его ярком блеске потихоньку таяла грусть и боль. Все вокруг: и еловый лес впереди, и низкий кижский островок с Нарьиной горой, с дебаркадером, с деревенькой Васильево и едва угадывающимся отсюда ансамблем — сзади; все это было, как частеньким грибным дождиком, затянуто утренней солнечной дымкой. И все это оглушало тишиной и огромностью, невыразимой силой и спокойствием. И еще величьем. Да, да, во всем этом было что-то извечное, непроходящее, прочное. Что-то великое. Никогда Валера не обращал внимания на природу, на какие-то там живописные деревца у обрыва Серебряного бора и закатные дали за Москвой-рекой, а здесь природа сама «подступила к горлу».
Наконец кижанка подлетела к берегу, шкипер выключил мотор, и она мягко и точно ткнулась в мостик на толстых кольях.
— Подъельники, — сказал шкипер Павлу Михайловичу, накинув цепь на гвоздь. — Вон там, впереди, в ельнике, будет часовня. Проводить вас или подождать здесь?
— Подождите, но не здесь, — Павел Михайлович посмотрел на часы. — Если у вас в деревне есть знакомые, сходите на часок. Мы, как уговорились, не будем спешить.
— Идет. — Шкипер закурил сигарету и больше не произнес ни слова.
Павел Михайлович неловко вылез на мостик, размял замлевшие от сидения ноги и посмотрел на кижанку.
— Прекрасное судно! Ребята, оно вам ничего не напоминает?
Кирилл и Валера стали пристально вглядываться в лодку, незаметно переглянулись и почти одновременно пожали плечами.
— Мне ничего, — сказал Кирилл.
— И мне, — проговорил Валера.
— Это ж почти точная копия новгородской ладьи! — проговорил Павел Михайлович. — Только уменьшена в пять-десять раз... Те же линии, та же мореходность.