Анатолий Мерзлов – Константа Менделя (страница 1)
Анатолий Мерзлов
Константа Менделя
Константа Менделя.
ГЛАВА 1
Любовь, как море...
Звонкий завораживающий смех доносился из служебного помещения. Он очаровывал настолько, насколько может очаровать розовое личико спящего младенца. К этому нежному чувству, не спрашивая твоего согласия, примешивалось незнакомое, доселе неведомое, всеохватывающее ощущение. Безудержным магнитом тянуло окунуться в нем, как в искрящемся на рассвете тропическом море. Нет-нет, вовсе без желания охладить жар возбужденного сердца, отнюдь - ощутить кристаллы его горечи каждой порой любящего существа. Глухие переборки гасили иные звуки - одни взрывы безмятежного смеха пробивали их броню, врываясь в раструб иллюминатора, улетая за материальные пределы в соленый, несущийся со скоростью в 12 узлов, простор.
Как ни чудовищно сознавать свое неизбежное одиночество на пике расстройства некогда стройных форм, еще более чудовищно пытаться собрать все крупицы тех чувств, подобно песку, улетевшему за борт в непроглядную бездонную синь.
…Минивены и всякая прочая утварь проносились мимо, порыкивая выхлопами слабеньких движков, оставляя надежду на милосердие. Представим
эстакаду, устремившуюся в самое сердце вечно голубой Адриатики. Под ногами Маргера - где- то далеко впереди, в насыщенном сказкой воздухе, рукотворное чудо - Венеция. Они шли к не совсем обычной автостраде. «козявки» всех мастей, те, что имели хотя бы малейшую пустоту в салоне, плавно тормозили, предлагая свои услуги. Он был готов, а она медлила, игнорируя очередное предложение с завуалированной кичливостью:
- Граци, синьори.
Свежий ветер надувал паруса плащей «болонья», а водоворот мыслей извращал хлопающие фалды в бурный кровоток в висках. Даже, если понимаешь, сопротивляешься крайней безысходности своего положения, хватаешься за случайную соломинку, за малейшую возможность причаститься к желаемому обстоятельству. Ведь смысл жизни только в одном – в борьбе. Чем больше она отвергала предложений, тем меньше оставалось надежды на ее благосклонность, в сознании стучало:
-
Ты стал всего лишь сторонним участником разыгрывающейся драмы. Твой голос, твои любые заверения утонули бы сейчас в ее потемневших, как пучина моря, глазах. В это мгновение обостренно понимаешь: твои любые попытки окончательно разобьются в пену о скальную глыбу ее равнодушия.
В движении по автостраде внезапно наступило затишье , и она, погасив в себе пожар неведомого, вдруг остановилась в желании стремиться к цели – критически наклонившись над ограждением. Внизу весело перекатывались барашки волн. Вдали магнитил взгляд одинокий белый треугольник паруса. А она, отрешено потупив взгляд, видела что-то свое.
Не скоро поднялись на него ее затуманенные глаза - они посмотрели, скорее удивленно, чем участливо, кольнули в лицо недоверием, увидев в нем что-то неожиданное, открывшееся сейчас впервые. Вопреки внешнему посылу, голос ее прозвучал, далеким от отчаяния, воркующим переливом:
- А давай поплывем туда, добавим свой парус к тому одному!!!
Он не успел сбросить первое ощущение, как был заражен ее новым неожиданным решением. Кроме последнего романтического предложения, до главной реальной цели добрых десяток морских миль - она собиралась преодолеть их пешком.
Пусть виртуально, но случилось именно то, чего он так страстно желал некоторое время назад. Она тогда хотела отправиться в увлеченное плавание не с ним. Но сейчас! А, ну, включай интеллект, пытайся отвлечь ее. Заворожить сложно, когда в сердце другой образ. Вот он, твой заревой миг! Не медля принять предложение и утопить сомнение!
Сколько противоречий свершилось до тебя!? А сколько свершится еще, на почве сиюминутных, часто опрометчивых эмоциональных вспышек. С годами они не теряют силу, а всякий случайный порыв ветра, всполошивший страстью все существо тогда, сейчас превращается в ураган. Продолжает жить аморфный образ, разрастаясь до высот фобии, оставляя за собой эфемерный противовес большой неискоренимой тоске.
За спиной снова заурчали моторы, со смехом в открытые проемы улюлюкали водители, подзадоривая их движение. Сделалось странным: почему только что от предложений не было отбоя, сейчас же, все изменилось так контрастно.? Десять миль морских - почти двадцать километров земных. Они медленно шли вперед. За сумбуром мыслей будущее его только радовало. В груди зрело ожидание чего-то большого, светлого, настоящего, которое может не просто радовать, но рождать трепещущую малиновыми бликами гладь моря, где будет рассвет и закат, и уже не один, а два одиноких паруса на ее пленительной поверхности сольются в одну общую бесконечность.
Мыкнула сзади сирена - черный авто с гребешком «РOLIСЕ» неслышно притерся сбоку. Жест приглашения с присыпкой «престо, престо, престо» стал более чем очевидностью. Она без колебаний присоседилась на заднем сиденье - он упал рядом. Но сказка не пропала, сжавшись пределами замкнутого пространства, устремилась вперед заданным курсом, оставляя на его руке, вполне материальное тепло ее безвольно лежащей руки.
Полисмен лопотал нескончаемо, не оборачиваясь - речитатив лился из него стремительным латинским водопадом. Думалось о чем угодно, и обо всем сразу - все смешалось в один страстный позыв; до боли сжать ее руку, спустить с высот непонятого недомогания, приблизить к себе. Скандальный альт полисмена служил отличным фоном для решительных действий.
«Аmог еt tussis поп сеlantuг», - выстрелом поразил воодушевленный полисмен.
Машина скоро подкатила к мощеной брусчаткой площади - вдаль от нее лучами расходились набережные каналов – темную гладь воды рассекали живописные форштевни гондол.
«Fortes fortuna adjuvat, - бросил вслед полисмен, ослепив их широкой белозубой улыбкой. Они поблагодарили поклоном, посмотрев друг на друга и вокруг. Щелкали объективы фотоаппаратов, суетились немногочисленные пестрые в своих нарядах туристы.
В сознании оставалась осень: день отхода из зеленого портового городка. На буйном вечнозеленом фоне печалили существо красно-желтые пятна платанов, давая волю тоске. Они угнетали, но не цветом вступающей в силу печальной поры – всему виной невероятной прозрачности воздух и дух осени - все не материальное, замершее под гнетом выгоревшего неба происками злого гения. Дополненные сопровождением мрачного вороньего перекликания, они предполагали ползучую неизбежность летаргического сна.
… В окружении венецианских каналов осень ощущалась инерцией чувств. Вычурные огромные горшки с цветами манили буйными красками иллюзорного лета. Отсутствие деревьев дополняло ощущение декорации продолжающейся сказки, и только она - воплощение материального мира заставляла напрячься на живое участие в разворачивающемся сценарии.
В ореоле повисшей в воздухе сказки, ощущение предстартовой готовности к чему-то неожиданному довлело над ними. Наверное, именно оно и рождало обоюдное желание молчать. Они заворожено пересекли горбатый мосток, зависнув на время в верхней его части, кривляясь собственному отражению. По каналу вместе с мелкой рябью полился призывный тенорок поющего. Любой посторонний звук в это время мог представиться здесь внезапным включением бравурного марша. Поэтическая баркарола казалась кислородом воздуха, как неотъемлемой части окружающей атмосферы. Немые стены домов, причудливо извивающиеся в тронутой движением воде, оставались не более чем сопровождением к плывущей к вам песне.
Внезапно, с осторожным всплеском весла, появился непонятный фон - она вздернула брови и с недоумением посмотрела вокруг. Все нарастающий, по мере приближения, звук превращался в рокот. С надеждой он посмотрел на нее, но кроме настороженности ничего более ее глаза не выражали. Живое удивление, и все. Нет, что-то, определенно новое скребануло по его лицу. Неужели сочувствие?
Мощеная улочка вывела их за стену домов на огромное открытое пространство, где гул
превратился в нежный рокот сотен голубей. Площадь св. Марка – красовался на стене витиеватый трафарет.
Это сейчас толпы диких страждущих заполонили все пространство площади, смешавшись с массой возбужденных птиц, а тогда – с пару десятков фигур созерцали старинные фрески, дополняя воздух, все же осени, духом восхищения и добра, в огромной стае беспечно суетящихся голубей.
Плащи болонья давно комкались в руках ненужным атрибутом. Откровенно завороженная зрелищем, она остановилась к нему спиной. Кощунственно, однако, особенности архитектуры для него рассеялось мутным пятном окружения. И, если бы не она, материальная, по птице на каждом плече, увлеченная их кормлением, он непременно захотел бы открытого морского простора, вне унылых изваяний, бесполезно красующихся своим отражением в воде. Он в тот миг с ней прелюбодействовал: раздевал и сопоставлял со скульптурным изваяниям, в комплексе и без них. Она - яркая и сочная, живая, но чужая, дышала рядом, но не для него.