Анатолий Медведин – Чердак. Зона. Бестселлер (страница 2)

Сейчас Голубев слушал грустный рассказ Крылова, иногда задавал вопросы. Мужик ему нравился, он был прост и искренен. Но оценить литературные таланты советского корреспондента вор не мог. «Книгу написать сможешь? Хорошую. Чтобы Сталину понравилась», – спросил вор у корреспондента, когда тот во второй раз стал уныло рассказывать о том, почему его посадили.

Крылов испугался вопроса: «Сталину? Книгу?». Сидеть ему оставалось еще 8 лет, и он уже свыкся с этой мыслью, стараясь своим поведением демонстрировать, что он осознал допущенную ошибку и что его приговор, в общем-то, хоть и суров, но справедлив. Предложение вора ломало всю схему поведения Крылова в тюрьме. Предстояло писать книгу для самого Сталина. О том, как и почему написанная в зоне книга должна попасть к вождю, Крылов даже не подумал.

«Писать книгу для вождя могут только очень партийные и по-советски правильные люди», – начал бормотать Крылов. «А я зек, наказанный справедливо партией за неверие в советских людей. Им не нужны машины и трактора, это для обленившихся буржуазных прихвостней и негров важно. А настоящий пролетарий он и без трактора соберет урожай – и хлеба, и масла, и семян, и всё что нужно советскому народу, и партии, и правительству», – начав бормотать, Крылов к концу речи уже говорил истеричным тоном советского агитатора.

Он вдруг ясно понял, что вор Голубев вовсе никакой и не вор в законе, а специально посаженный в зону сотрудник НКВД. Он проводит беседы с особо подозрительными, чтобы выявить в них сразу новые зачатки антисоветских мыслей. Да и откуда в советской зоне вдруг взяться какому-то «смотрящему»? Не каторга ведь.

Ночью Крылова зарезали. Голубеву не нужны были лишние свидетели его плана. «Зона все слышит и знает» – этот закон Голубев усвоил еще в первую ходку. Поэтому и смерть Крылова была обставлена как положено. Пустили слух, будто саратовский корреспондент стучит на воров командиру зоны и что якобы поэтому прошлогодний побег двух зеков был сорван.

Глава 4

Со вторым писателем Голубев познакомился спустя месяц после смерти Крылова. Штернберг на воле работал литературным критиком, в юности выпустив в печати книгу романтических стихов, еще через два года – сборник новелл. Это были странные для советского читателя произведения.

Здесь не было описаний героев революции или трудностей индустриализации и выполнения пятилетки за три года. Стихи почему-то были о знойной испанской принцессе, а новеллы все сплошь про далекие моря и пиратские легенды. Обе книги вышли в киевском издательстве, редактор которого посчитал, что миллионные тиражи книг про империалистические происки неплохо было бы разбавить чем-то романтическим.

Книги вышли небольшим тиражом, однако имели некоторый успех. И именно эти произведения и вынудили стать Штернбергена литературным критиком. Сначала наркомат образования никак не прореагировал на выпущенные книги. Однако после очередной чистки редактора киевского издательства сняли, бросив его на повышение культуры чтения в алтайские села. Всю выпущенную издательством литературу прорецензировали и нашли в книгах Штернбергена ложный призыв к несвойственной советской молодежи романтичности и мечтательности. Вызванный куда надо, Штернберген тут же грамотно покаялся, сослался на ошибки молодости. Больше он книг не писал, а наоборот, ступил на стезю литературного критика. Он злобно клеймил позором не свойственные строителям коммунизма книги. Особенно Захар Штернберген налегал на негативное влияние на умы советской молодежи таких идей, как вера в вечную любовь и романтичное восприятие брака.

«Советская молодежь не нуждается в таких затасканных буржуазными писателишками, так называемых ценностях, как подвиги во имя любви, благородство поступков и уважение традиций. Советский народ еще только создает свои бытовые традиции, но уже с молоком матери гражданин свободной страны советов должен впитать в себя веру в идеи коммунизма и мировой революции. Мы не можем уподобляться закодированному мировой буржуазией стаду послушных рабочих и крестьян капиталистических стран. Для советского юноши и девушки главными приоритетами должны стать не буржуазная любовь, а вера в правильный курс партии и правительства. Идеалы коммунизма – самые чистые и светлые принципы, рождаемые когда-либо человеческой мыслью. Семья – это важнейшая ячейка советского общества, залог здоровья нации и продолжения идей Ленина. Но уподобляться иностранной молодежи, влекомой обманчивыми трюками буржуазной рекламы лживой романтичности чувств, значит цеплять мертвый груз к пролетарской молодежи, значит становиться препятствием на дороге строителей коммунистического будущего», – писал он.

Наловчившись писать подобные сочинения, Штернберген достаточно быстро занял положение среди советских критиков и больше не помышлял о написании книг. Возможно, в глубине души он хотел продолжать литературные эксперименты. Но слишком рискованно это было. Слишком ненадежен был такой хлеб в советской стране 30-х годов XX века.

Однако и Захара посадили как врага народа. В 39-м, уже на спаде репрессий и зачисток, Захар в ужасе от происходящего кругом уподобился ортодоксу и крушил в своих статьях не глядя любые попытки советской литературы вырваться за рамки цитирования Ленина и Сталина. Те статьи, что шли на ура в 37-38 годах, вдруг стали носить «отпечаток поверхностного отношения к необходимости налаживания культурных связей между пролетариями европейских стран, что входит в противоречие с идеями мировой революции», – так было написано в протоколе допроса. Штернберген получил 15 лет лагерей.

Глава 5

Голубев, выслушав Штернбергена, подивился податливости этого человека, явной трусливости перед советской властью. «Потерялся мужик, хотел нравиться, да вовремя не остановился», – думал про себя вор Рябой.

Вопрос формулировал так же, как и для умершего месяц назад Крылова: «Книгу написать сможешь? Чтобы Сталин прочитал и ему понравилось?».

«Зачем вам это?» – тут же спросил Штернберген.

«Понимаешь, Захар, мы с тобой книгу эту напишем, пошлем Сталину, он прочтет, оценит, и нас выпустят. Так что ты уж постарайся», – объяснил Голубев.

Штернберген задумался. Он сидел в лагерях несколько лет, здоровье ухудшалось. Работал на лесоповале, строил железную дорогу, работал землекопом. Душа привыкла к лишениям и физическому труду, а вот тело постепенно, но слабело. Штернберген знал, что Голубев может помочь ему. Сейчас ему хотелось отдохнуть, поесть досыта, отоспаться. Но сказал другое: «Книгу написать можно, только нелегкое и не скорое это дело. Опять же бумага нужна, чернила. Много. Стол, тишина, покой». Голубеву понравился деловой подход ЗК к книге: «Смотри, Захар, я сделаю тебе простую работу, жратва и все что надо тоже будет. Только ты смотри, не обманывай меня – если берешься писать, то надо, чтобы книга вышла настоящей. Сталин, он ведь знаешь, за то что ты ему бездарную книжку пришлешь, и обидеться может. Да и я тоже, Захар, спрошу с тебя за добро-то».

Третьим «писателем» был как раз старый библиотекарь Шац. Но смотрящий не стал с ним связываться, зная его криминальную славу. А еще по плану Голубева ему нужен был проверщик – человек, который книгу прочтет и сможет высказать профессиональное мнение.

Глава 6

Через неделю Штернбергена перевели с лесоповала на тихую должность смотрителя бань. Работать нужно было раз в неделю, в день помывки. Впрочем, даже эту службу «писателю» помогали нести специально назначенные Голубевым ЗК. Остальное время Штернберген сидел на чердаке бани, в специальном «кабинете» и сочинял книгу. Голубев дал Захару три месяца.

Предложение написать книгу взамен на сносное жилье в течение нескольких месяцев для Штернбергена было, конечно, неожиданным, но почти ожидаемым. Он скромно оценивал свои литературные способности до тюрьмы, однако, очутившись в неволе, он слегка прозрел. После десятилетия жизни при советском режиме и двух лет лагерей ему вдруг захотелось рассказать всем людям на земле, какое это счастье – быть свободным.

По-настоящему, когда нет надзирателей на улицах и на работе, когда нет каменных джунглей и обманутых надежд. Когда человек остается наедине со стихией и дикой природой, и только от него самого зависит его счастье и удача.

Штернберген завидовал североамериканским индейцам и африканским племенам, испанским корсарам и арабским бедуинам. Он хотел вечной романтичной любви и свободы! Все то, что он в течение 10 лет опошлял в своих критических статьях, рвалось наружу. Ему хотелось, чтобы он снова, как в юности, верил в романтику морей, возможность чудесных спасений и верность той, которая способна ждать своего мужчину вечно.

Погружаясь в мир своих фантазий, Штернберген был почти счастлив. Он видел наяву бушприты шхун и корветов, орудийные гнезда фрегатов, вдыхал запах морской воды и чувствовал на своих морщинистых щеках нежный поцелуй восточной красавицы. Подвиги, туземцы, новые открытия и несметные сокровища в сундуках – мечты любого мальчишки пробудились в советском литературном критике благодаря зоне. И о своих видениях он и решил написать книгу для вора в законе по кличке Рябой.

Сначала Штернберген отнесся к уговору с Рябым просто как к сделке. Один пишет, второй предоставляет ему сносные условия существования. Но через месяц Штернберген, даже видавшему виды Голубеву, стал казаться слегка помешанным. Это его и радовало, потому как Голубев слышал, что все гении полоумные, и расстраивало, потому как книгу надо было дописать, а совсем сумасшедший этого сделать бы не смог бы.