Анатолий Матвиенко – Революция (страница 51)
– Не считая «мелочей» – как ты остановил наступление бошей в Мюнхене и уничтожил главную магическую святыню Рейха?!
– Это скучно и неинтересно для дамы. Главное – долго. Иди ко мне!
Причина, заставившая прервать беседу, требовала безотлагательного действия, растянувшегося на очень сладкие полчаса. Успокоившись, Юлия потянулась всем телом как кошка и заботливо спросила:
– Милый, а ты обедал сегодня? Вечер скоро.
– Только завтракал в поезде. Признаюсь, другой голод был сильнее, а утолять его приятнее. Скажи мне имя того пламенного коммуниста с доберманом.
– Вольфганг. Как у Моцарта, только слуха нет.
Приодевшись, Федор выскользнул из комнаты и отправил некомпозитора в ближайший ресторанчик Фрайзинга. От кайзермарок тот отказался, они здесь не в чести, взял тридцать франков.
Выйдя на крыльцо, Федор лениво зевнул. Встреча с Юлией стала очень осязаемой, конкретной точкой в приключении, начатом участием в Баварской революции и вылившимся в уничтожение замка магов – невольное и незапланированное, но крайне удачное. Главное – удалось смыться и вернуться в относительную безопасность. Для кайзеровских властей он снова мертв. Тем более, что проку от его «воскрешения» и поимки не много – амулет-то не всучить. Разве только открутить голову мести ради, но это мелко, низко. Кайзер – негодяй, но он велик и на ерунду не разменивается.
Федор прислушался к своим ощущениям. Внизу живота и в паху – опустошенность. Не беда, достаточно впрыснуть туда крошку магии, меньше, чем он потратил на лечение простуды после ночевки в лесу под Вюнненбергом, и сил будет столько, что снова ворвется в комнату Юлии, срывая на ходу полицейский китель, и еще раз «накажет» по полной. А потом еще раз, без перерыва… Нет! Она – не Осененная. Силы ограничены, не больше чем у обычной женщины. Нельзя требовать невозможного. И так показала чудеса сексуальности, намного превосходя себя прежнюю. Наверно, начиталась фривольных французских книжек, а не только «Шерлока Холмса».
Приблизилось тарахтенье автомотора, скрип тормозов, скрежет переключаемой на нейтраль передачи. Хлопнула дверца, Федор услышал за забором голос Троцкого, отдающего распоряжения шоферу.
Встречаться с ним сегодня не хотелось. Надо бы, но это – долгий разговор. Душа его желала другого, и не только лишь душа.
Он торопливо вернулся в комнату, где услышал:
– Быстрее же обними меня! Не представляешь, как одиноко на широченной кровати в Ритце.
Юлия набросилась на него, словно и не было недавних часов страсти. Обвила руками, опрокинула на спину. Пальцы, увенчанные аккуратными, но острыми коготками, вцепились в грудь Федора, ногти причинили боль, впрочем – приятную. Входя в экстаз, запрокинула голову, застонала! Задрожала всем телом.
На миг ему показалось, что клыки ее больше обычного. Или это просто наваждение от хищного поведения подруги? Нет, потом рассмотрев, успокоился: нормальные. Привидится же…
Следующий этап наслаждения отложился из-за стука в дверь.
– Лежи, майн либер полицай, – шепнула Юлия. – Это наш охранник.
Она надела халат на голое тело и отбросила щеколду. Вошел Вольфганг. С коммунистическим приветом в комнату проникли: печеная свиная рулька, картофельные кнедли, куски альпийского сыра, ранние овощи, душистый хлеб и здоровенная бутыль с пивом. Посыльный спросил: не нужно ли что-то еще? Сдачу не вернул и, судя по всему, остался тем доволен. Вряд ли его заработок будет пожертвован на мировую пролетарскую революцию.
Юлия расставила корзинки и подносы прямо на кровати и, поджав ноги по-турецки, принялась есть руками, подавая Федору пример. Баварская кухня – крестьянская по своей сути, блюда сытные и без претензий, поэтому располагает именно к простому поглощению пищи, без лишних церемоний. Без дюжины ножей и вилок, а также отставленного мизинчика.
Федор с удовольствием присоединился. Отведав пива, выдал единственную претензию: гитары нет, а то бы спел.
– Знаешь… Ты пел мне, когда был далеко. Я закрывала глаза, представляла твое лицо и буквально наяву слышала: «Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала…»
– Правда?
– Да! А еще: у нас дома детей мал-мала. Хоть, на самом деле, пока не одного.
– Будут… – Федор вдруг подпрыгнул, опрокинув бутыль с пивом, и едва успел ее поймать. – Я же не пел тебе «Чайф»? Откуда…
– Понятия не имею. Может, мурлыкал под нос, мне и запомнилось.
С каждым часом она все больше удивляла.
– Наверное…
– Я сейчас дам тебе полотенце. Вытри жирные руки от рульки, обними меня и спой. Без гитары.
Петь в голос сидя, поджав ноги и на очень сытый желудок, было немного неловко. Он сдвинул остатки провизии на край ложа, привлек Юлию к себе и начал, больше шепотом, чем в голос:
Она дослушала, практически не шевелясь. Едва дышала. Не наградив поцелуем по окончании, решительно отстранилась и заглянула Федору в глаза:
– Не уедешь. Не отпущу. Никогда. Ни на какую революцию, ни на какую войну. Ни к бабам, ни к мужикам. Хватит! Я слишком много страдала, пока ты был далеко.
Женские пальцы сжали его колено. Властно, требовательно.
– Хорошо! – Федор нежно прикоснулся к ее щеке.
– Ты идиот? – первый раз за весь восхитительный день прорезался Друг. – Добровольно подписался на пожизненное лишение свободы.
В ответ получил только раздраженное «отстань».
А на коридоре послышались шаги, раздались голоса двух мужчин.
– Они здесь, – отчитался привратник.
– Герр Клаус! Сударыня! Незамедлительно нужно с вами поговорить, – потребовал Троцкий.
– Не отвечай! Успеется, – упредила Юлия.
– Денег будет просить? – усмехнулся Федор.
Говорили они тихо, притворяясь, что в комнате никого нет или все спят. Хотя и так все очевидно.
«Политическая проститутка» ушел, предложив зайти к нему при первой возможности.
– Просил, – сообщила Юлия. – Полмиллиона франков на оружие. Я не дала.
– Почему?
– Потому что в газетах писали – он с Либкнехтом устроил митинг, провозгласили продолжение революции в Баварии, теперь – против заводчиков, юнкеров, банкиров и прочих угнетателей рабочего класса и трудового крестьянства. А еще писали, что, если Бавария ослабнет в результате внутреннего хаоса, Пруссия немедленно воспользуется и присоединит ее назад, а народ уже повторно не поднимется. Люди устают от беспорядков и безвластия. Я б снабдила их оружием – они б сгубили бы все. Не за это ты боролся.
– Умница! Деньги в целости?
– Не совсем. Ты велел их мне потратить…
– Ты купила бриллиантовое колье за полмиллиона?
Она шутливо пихнула его в бок.
– Скажешь тоже… Это же не мои личные средства. Я пожертвовала их на войсковые госпитали через Красный Крест. Если хоть какое-то количество французских солдат быстрее станет в строй, немцам будет тяжелее… Ты согласен?
– Можно было их потратить эффективнее. Но ты столько для меня сделала, что ругать не стану.
– Ты такой хороший!
Их губы встретились. Поцелуй пришелся на второе выступление Друга.
– Ты – дважды идиот, Федя. Женщина прощупывала почву – может ли швыряться твоими деньгами безнаказанно. Теперь – запросто! Подкаблучник хренов, слов нет…
– Не путай подкаблучничество с великодушием.
Больше Федор спорить с ним не стал. Внимание было занято другим. Точнее – другой.
– Главное сейчас – проследить, чтоб Троцкий со своей камарильей гадил не в Мюнхене, а в Берлине, – сказал Юлии. – Чтоб оружие поступало именно туда. Я видел, что творится в центральных землях Рейха. Люди злы, истощены. Эта война и их правитель, не желающий справедливого мира, сидят у немцев в печенках. Нужен лишь толчок. Рабочее выступление наподобие гамбургского или мюнхенского, неадекватная реакция, возмущение неоправданной жестокостью властей. Но только не на периферии. Кайзер, закусив удила, даже Восточную Пруссию отрежет как опухоль, если не увидит другого выхода. Восстание необходимо в самом Берлине! Красный флаг революции на Александерплац и над Рейхстагом.
– Конечно, милый, – согласилась Юлия. – Я поеду с тобой.
– Там слишком опасно. Я не могу этого позволить!
Юлия нервно сбросила его руку со своего плеча.
– Уже? Ты ведь обещал! Забыл? Когда спел «Уеду»!!!