Анатолий Матвеев – Тула – проклятие Гудериана (страница 16)

– Пора.

Подскочил, как будто проснувшись, и произнёс:

– Давай сигнал.

Три зелёные ракеты, разбрызгивая искры, потрескивая, поднялись вверх и, падая, погасли.

И, разрывая слежавшийся за ночь воздух, заговорили пушки. Снаряды рвались на улицах, разя осколками выскочивших на улицы перепуганных немцев. А потом мины, посвистывая, упали им на головы. Нет, не спешили немцы убегать из города, а отцепляли пушки от грузовиков и разворачивали в сторону, откуда стреляли. Сейчас, сейчас они покажут русским, что такое солдаты вермахта.

Но вдруг огонь русских прекратился, и по улицам понеслось громогласное:

– Ура!

Этот крик не добавил фашистам желания обороняться. Так что бежали они за речку сломя голову. Мост под ними трещал, скрипел, но выдержал обезумевшую массу. Преследовать не стали. Силы не те. Остались в городе.

Уже просветлело, и русские пушки ударили по улице, ведущей к Орлу. И первыми, как всегда, запаниковали снабженцы, выскочили из домов, кто в чём, и бросились бежать из города. Какой-то высокий немецкий чин, стоя посреди улицы и размахивая над головой пистолетом, громко кричал своим отступавшим солдатам, чтоб они залегли и заняли оборону. Но бегущие, словно река камень, обтекали его и бежали к мосту на дорогу, на Орёл.

Иван присел на колено, прицелился и нажал на курок. Пуля «мосинки» Ивана, попавшая в грудь немца, сильно толкнула того в грудь, он сделал шаг назад, чтоб удержаться на ногах, но качнулся вправо и упал лицом в грязь. И больше не оказалось никого, кто бы мог остановить убегавшую перепуганную массу. Некому теперь удержать город. Русские растекались по Болхову, и никто и ничто не могли их остановить. А бежавшие неслись сломя голову в Орёл, чтобы там отдышаться и рассказать, что сколько ни старались, а не смогли удержать Болхов, что русских было слишком много – дивизия, а то и две.

Иван вскочил, скользя по грязи, бежал по улице вместе со всеми и горланил что есть мочи:

– Ура!

А когда понял, что немцев нет, кроме тех, кто уже никогда не поднимется, пошёл спокойно, но держа винтовку на изготовку, мало ли где недобитый фашист затаился. Но нет, немцы, лежавшие в разных позах, не шевелились, и он остановился, ещё раз оглядевшись, свернул самокрутку и закурил.

Хотелось отдохнуть, сел на лавочку у ворот, положив винтовку на колени, привалился спиной к дощатому забору и с наслаждением затянулся. Туда-сюда сновали солдаты, словно кого-то искали. Перед ним лежал лицом вниз немецкий офицер, на вытянутой руке которого блестели часы. У Ивана мелькнуло желание подойти и снять часы, но он тут же отогнал эту мысль. Брать у мертвяка какую-либо вещь – страшно и противно.

Пробегавший мимо боец остановился, зыркнул на Ивана, присел, снял часы, приложил к уху и, улыбнувшись, подскочил и, как бы извиняясь перед Иваном, сказал:

– Всё, его время вышло.

Ещё раз приложил часы к уху и, не отрывая их от него, побежал дальше, радуясь нечаянному приобретению.

И только сейчас Иван почувствовал невыразимую усталость, захотелось заснуть. Он даже закемарил, уронив голову на плечо. Но голос комбата выдернул его из полусонного состояния и вернул на войну:

– Готовимся к обороне.

Иван и сам понимал, что немцы просто так их в покое не оставят. Ну, как в Берлине узнают, что захваченный город сдали. За такое Гудериана по головке не погладят. Вот он и пошлёт на город столько, что и для двух дивизий будет много, а уж полку точно не выстоять. Поднялся и пошёл искать среди мелькавших на улице красноармейцев своих.

Свои уже рыли окопы на взгорке, над рекой. И он, положив «мосинку» на траву, взялся копать; земля, раскисшая от дождей, плохо отставала от лопаты. Иван хоть и несколько раз чертыхнулся на такую закавыку, но копать всё равно надо.

И среди копавших у бойца мелькнули на руке часы, Иван воткнул лопату, подошёл и сказал:

– Часы сними, а то стряхнёшь.

Боец, словно испугавшись, спрятал руку с часами за спину, а когда Иван отошёл, снял часы, послушал, порадовался их тиканью и положил в нагрудный карман.

Первую линию траншей только закончили, а надо приниматься за вторую. И никто не поможет, а хотелось бы, сил почти нет. Выдохлись бойцы, измотались. У артиллеристов землекопской работы не меньше, им тоже несладко. Но все копают, трудятся, понимая: полезет немец – только окопы и спасут.

Майор смотрел на карту и прикидывал, как держать оборону. Но из трёх дорог, ведущих в город, – одна, по которой пришли из Белёва, а две других – под немцами, и по какой пойдут, поди угадай. Надо строить оборону, но снаряды на исходе, и на час боя, может, и хватит, а дальше хоть ложись и помирай. И как ни крути, а десять пушек – негусто: четыре на одну дорогу, четыре на другую и две на улицах. Вроде как вторая линия обороны.

Хотя, если разобраться, сметут первую линию, вторая и полчаса не выстоит. Так поставил, больше для своего успокоения, чем для боя. И три полка, которые должны были наступать вместе с ним, куда-то пропали или заблудились. А значит, ему оборонять город с тем, что у него есть: десяток пушек и семь миномётов. И когда кто-то из штабных намекнул, что надо отходить, майор не выдержал и взорвался:

– Воевать надо так, чтобы немецкие матери выли, а не наши! Чтобы Гитлеру тошно стало! Гитлеру!

Замолчал и, не снижая голоса, продолжил:

– Хватит. Наотступались. Доотступаемся, что последние портки потеряем.

Понял майор, что зря повышает голос. Горлом ничего не решишь и не докажешь. Тем более комдив гоголем ходил перед глазами. Это его дивизия взяла город. Правда, сам он при этом почти не участвовал, если не считать обозначение своего присутствия. Но главное – нужно быть в нужное время в нужном месте, чтобы потом доложить, как он спланировал и лично возглавил взятие Болхова.

Но время шло, постройка обороны двигалась медленно. Понятно, солдаты устали: ночь не спать, повоевать и вдобавок окопы рыть – тут надо быть двужильным, а то трёхжильным. И никакое понимание, что окопы рыть надо, очень надо, не прибавит безумно уставшему человеку сил. Прервались на обед, но после этого силы совсем кончились. Докапывали через силу, словно в полусне.

Майор ходил, смотрел и сокрушался, что нет ни времени, ни сил, чтобы сделать всё как надо. И даже воодушевления, оттого что отбили у немцев город, не было. А было какое-то тягостное ожидание предстоящего боя, на который ни сил, ни огневого припаса почти нет.

А после пошёл смотреть подвалы, куда нужно отводить или относить раненых. Он представлял, что бой будет тяжёлым, а значит, и раненых будет много. Была надежда, что выстоят. Была надежда, что подойдут потерявшиеся полки другой дивизии. Была. Но червяк сомнения не давал покоя. И они не подошли.

Пришёл майор в штаб, сел на шаткую табуретку и от обиды чуть не заплакал. Выдохнул, закурил и вроде немного успокоился, но внутри всё кипело. Он командир, и он отвечает не перед теми, кто им командует, а перед людьми, перед своими людьми, которых ведёт за собой.

Отступление

Из окон второго этажа бывшего военкомата, где расположился штаб, майор видел всё как на ладони. За рекой из оврага, где засели наши разведчики, поднялась и погасла зелёная ракета. Он упёрся лбом в стекло, думая, что сейчас на мост вырвутся немецкие танки. Но вместо этого весь берег со свежей землёй брустверов над траншеями, казалось, поднялся в воздух. Опустился и снова поднялся. Стёкла в окнах задрожали и потрескались.

Воздушная волна от близкого разрыва выбросила Ивана из окопа. Он и испугаться не успел, плюхнулся, прижался к земле и ждал, когда же это кончится. Взрывы ещё грохотали, а к мосту подползали немецкие танки. Первый получил один снаряд за другим, вздыбился, словно хотел двигаться вперёд, качнулся назад, замер и задымил. Надо бы подбить его на мосту, чтобы он перекрыл другим дорогу, но артиллеристы поторопились, боясь, что не успеют и он наскочит на них.

Другие, объехав его, проскочили мост и поползли в гору. Пушки били по ним, а они, как заговорённые, ползли и ползли. Автоматчики бежали за танками во весь рост, а «максимушка» с правого фланга косит их и косит. На мосту не спрячешься, хоть пригибайся, хоть нет. Но танки уже вылезли наверх.

Бросился Иван к своему окопу, а там месиво. Так всё перекрошило, так перелопатило! Только запах крови и сгоревшего пороха стоял стеной. Подобрал Иван чью-то винтовку, затвор передёрнул, увидел набегавшего немца и выстрелил в него. Тот уронил карабин, согнулся, прижал ладонь к кровоточащей ране, сел на корточки, упал на спину и вытянулся. Другой, бежавший за ним, оскалив зубы, бросился на Ивана. А он с испугу с такой силой вонзил штык, что немец остановился, схватился двумя руками за ствол «мосинки» и не отпускает. Иван её к себе тянет, а немец к себе и смотрит на него круглыми глазами, словно спросить что-то хочет. Толкнул он немца назад, и тот вместе с «мосинкой» покатился под гору к реке. А немцы вверх лезут и лезут. И понял Иван, что если не убежит, то лежать ему тут навсегда.

И бросился бежать. С улицы в переулок, потом огородами, оврагом – и бегом из города. И только потом осознал, что потерял своих. Испугался, что вдруг опять отстанет и будет брести один, поэтому, таясь, где пригибаясь, где ползком, поспешил обратно.

А бой переместился на улицы. А раз немцы вцепились в крайние дома, то теперь их оттуда ничем не выкуришь. Лезут и лезут. А «максимушка», знай, лупит их без остановки. Одни падают и молчат, другие ногами сучат и верещат, так что уши закладывает.