Анатолий Маркуша – Вместе и врозь (страница 26)

Коля приехал с коньяком для меня, с конфетами для Клавы и плюшевым медведем для Тины (ему казалось, что Тина все еще девчушка с косичками). Коля вошел шумно, как входил только он, охлопал меня по спине и плечам, облобызал Клаву. Он был, видать, в наилучшем расположении духа и сразу ударился в воспоминания.

— Слушай, а это все-таки неправильно, точно говорю, неправильно, что мы, однополчане, старые фронтовики, почти никогда не видимся. Или плохие ребята у нас в полку были? Нет, я серьезно, почему в других частях традиция — и праздники полковые справляют, и встречи организуют, и вообще? А мы, как разлетелись после войны, так все — привет, Вася, и никаких контактов!..

— Ты хочешь создать организационный комитет ветеранов? — спросил я.

— Вот ты сразу в иронию, но почему? А? Почему? Недавно в журнале "Авиация и космонавтика" я фотографию Вали Бойко видел. Помнишь Вальку? Генерал-лейтенант авиации. Заслуженный летчик! Неужели тебе не интересно с ним повидаться?

— Интересно, — сказал я. — Он училищем командует. Кстати, тем самым, что я когда-то закончил. Месяца два назад я летал к нему на теоретическую конференцию. Валя — мужик что надо! Сто кило с хвостиком, а еще летает. Правда, в кабину трудновато ему затискиваться, но уж как залезет, так дает!..

Странно, Анова мои слова огорчили.

— Любопытно получается, — сказал он, — ты, значит, Вальку видел, а я не в курсе?..

— Чего ж тут такого, Коля? Ну, пришлось мне в его училище слетать, по делам службы ведь…

— Вот-вот, по делам службы! Про то и речь — у тебя и дела и служба…

В это время Клава позвала к столу. Разговор перескочил на новую волну, и больше ни к фронтовым воспоминаниям, ни к товарищам минувших лет не возвращался.

После третьей или четвертой рюмки Коля спросил:

— Слушай, а почему ты, пижон, только чокаешься, а не пьешь?

— Завтра с утра полеты, — сказал я.

— Полеты? Ясно… И не надоело еще?

— Пока нет.

Тут в разговор вмешалась Клава. И решительно отвела Колю от затронутой темы. Пожалуй, даже слишком решительно, тем более что он и не сопротивлялся. Неожиданно Коля спросил:

— Слушайте, а что у вас тут за докторша, вдова Вера Степановна проживает? А?

Клава подозрительно поглядела на Колю и сразу отвела глаза. "Интересно, что Клава может знать? Что-то знает", — подумал я и заторопился ответить Анову:

— Ничего докторша, даже очень ничего — и собой хороша, и умишком не обижена, и в медицине толк знает…

— И очень мужиков уважает, — сказала Клава.

— Всех подряд? — без улыбки спросил Коля.

— Не всех, — почему-то разозлившись, сказал я, — только выдающихся: во-первых, с высокими моральными качествами, во-вторых, с размахом…

— А тебе это откуда известно? — поинтересовалась Клава. — Говоришь как отвергнутый соискатель.

"Вот черт! — подумал я. — Один — ноль в ее пользу", — и теперь уже сам постарался перевести разговор на другую тему…

Коля просидел у нас долго. Ушел пьяненький, умиротворенный и уже в дверях сообщил:

— Решено! Атакую и преследую…

— Чего-чего? — не поняла Клава.

— Не чего, а кого! Веру Степановну. Она — одна, и я — один… А? Не советуете или благословляете?

— Не сердись, Коля, — сказала Клава, — но я к тебе слишком хорошо отношусь, чтобы благословлять, я бы на твоем месте сначала хорошенько подумала.

— А ты? — спросил Коля, глядя мне в глаза.

— Подумай, — сказал я, — думать никогда не вредно. Только не слишком сосредоточивайся… Тут… импульс нужен…

Ночью мне снился Крым. Сероватые, в мягкой дымке горы. Беспокойное теплое море. Я отчетливо слышал хруст гальки под ногами, и ноздри щекотал дразнящий запах, свойственный только крымской земле.

Из моря выходила Вера. Загоревшая, длинноногая, в капельках воды, сиявших, словно бриллиантики. Та далекая, молодая Вера, какой я ее видел давно, но, оказывается, не забыл до сих пор.

Из Крыма меня прогнал будильник, тренькнувший без четверти шесть. На аэродром я уехал, когда только светлело. Клава еще спала.

День прошел без потрясений и неожиданностей — обычный будний день.

По дороге домой я завернул в сберкассу.

Заведующая встретила меня как старого знакомого.

— Вот, пожалуйста, расчет, — сказала она и протянула аккуратно исписанный цифрами листок.

"До 1 июля 1936 года из 8 % в год", — дальше шла колонка цифр, и в конце был выведен итог — 371 рубль 21 копейка.

"С 1 июля 1936 года из 3 %" — и новая колонка заканчивалась новым итогом —641 рубль 14 копеек… И еще колонка, и окончательная сумма —96 рублей 02 копейки.

— Это вам столько считать пришлось?… Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Считать — моя обязанность. Вот видите, капитал ваш почти упятерился, — сказала заведующая сберкассой и впервые улыбнулась мне.

В полукруглом окошечке я получил девяносто шесть рублей две копейки и вышел из сберегательной кассы, держа деньги в руке.

Странные это были деньги. Не заработанные, не выигранные — из ничего… Я посмотрел на мятые бумажки еще раз и вспомнил.

Отец смотрит на меня вопросительно и терпеливо, а я, давясь словами, прошу его финансировать какое-то, не помню уже в точности, приобретение: то ли коньки, то ли лыжные крепления ротафеллы (тогда жесткое крепление было большой редкостью и стоило сравнительно дорого). Путаясь, объясняю, почему мне нужно купить именно такое крепление или именно такие санки, стараюсь быть убедительным, произношу массу лишних, суетливых слов и никак не могу выговорить главного — назвать нужную сумму. А он не спрашивает, и я все говорю, говорю… и мне стыдно… и я себя презираю и не могу остановиться…

— Так сколько? — не выдерживает отец.

— Рублей двадцать, — говорю я, задохнувшись презрением к себе.

— Рублей двадцать или двадцать рублей? — требует точности отец.

И так как я молчу, нервно глотая слюну, готовый вот-вот разреветься, он очень обстоятельно и неторопливо принимается объяснять мне, что деньги любят счет, что человек должен точно знать, сколько и на что ему нужно, должен планировать свои возможности и трезво оценивать свои потребности…

Деньги в конце концов он дает, дает столько, сколько я прошу, или даже немного больше, но радости от этого я не испытываю и долго не решаюсь истратить эти десятки…

Я снова смотрю на только что врученные мне девяносто шесть рублей две копейки, и в голову приходит: а ведь они — оттуда.

Упятеренный капитал…

И что?

Ничего. Просто грустно.

В палисаднике перед домом меня встречает Алеша.

— Ты откуда? — спрашивает он.

— С работы, — говорю я. — Хотя не совсем с работы, заезжал еще в сберкассу…

— Интересно…

— Что именно? — не понимаю я.

— Так, вообще, — говорит Алеша, — почему-то я никогда не думал, что ты бываешь в сберкассе, касаешься таких будничных материй, как счета за квартиру или телефон…

— Ты что, Алеша, спятил?

— Я? А разве похоже?..

И тут я замечаю, что Алеша не смотрит мне в глаза и держится как-то необычно. Пожалуй, и встретились мы не случайно, похоже, что Алеша ждал меня около дома. "Что он думает обо мне? Как думает? Неужели ему так же трудно разговаривать со мной, как мне бывало трудно обращаться к моему отцу?"

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Да вроде ничего…