Анатолий Маркуша – Вместе и врозь (страница 19)
— Что это ты нынче невеселый?
— Тот, кто постоянно весел, тот, по-моему, просто глуп, так, кажется, сказал поэт?
— Повторяешься. Раньше ты был находчивей.
— Когда — раньше?
Она не ответила, подвинула манометр к краю стола, сказала:
— Давай руку, — и стала надевать на меня манжету прибора, которым измеряют кровяное давление, крючок почему-то не хотел застегиваться, она злилась. Совладав наконец с застежкой, снова ухмыльнулась и сказала:
— Когда, спрашиваешь? Ну, допустим, когда вместо маршрута на Казань выполнял маршрут ко мне, на улицу Жуковского, или когда мы с тобой на машине в Алушту ездили…
— Все проходит, Вера. И это, между прочим, не мой, а, если помнишь, твой диагноз.
— Верно. Проходит. Помолчи пока. Сто тридцать на восемьдесят. Нормально. Как спал?
— На боку.
— Опять повторяешься.
— Вера…
— Ну что? Злая и глупая баба? Увы… Ты прав. На меня иногда находит. Знаю. Прости…
Тут вошла старшая медсестра Леночка, а я вышел.
В следующий раз, завтра например, я скажу ей, что уже давно следовало сказать:
— Для чего травить себя воспоминаниями? Кто из нас виноват? Думаешь, я забыл, как мы возвращались из Ялты? Как подгадывали время — надо было ехать ночью, чтобы никто не встретил нас вместе? Что я тогда говорил: "Давай наплюем на все. Хочешь, я поставлю машину прямо под твоими окнами, и пусть завтра все задохнутся от возмущения? Ну, чем мы рискуем? Мне объявят выговор, тебе порекомендуют перейти из санчасти в городскую больницу, а через полгода никто даже и не вспомнит об этом". Говорил? А ты? Ты стала объяснять, какая у меня хорошая жена и какой симпатичный сын, как трудно будет перешагнуть через прошлое… А на самом деле думала совсем о другом. Я знаю. Ты прикидывала, сколько осталось до тихой старости с Константином Константиновичем. Тут все выглядело вполне безоблачно. А свяжись со мной по-настоящему — черт его знает: может и года не пройти — останешься вдовой… Вот о чем ты думала, Вера. И я не осуждаю тебя. А теперь, когда Константина Константиновича нет, ты начинаешь: "Помнишь то, помнишь это?"
Все помню — и хорошее и плохое. Прощать научился, а забывать пока еще нет. И пожалуй, не научусь…
На самолетной стоянке меня встретил Акбашев.
— Машина осмотрена и заправлена полностью. К вылету все готово, — доложил и первым протянул руку.
— Здравствуй, — сказал я, — ты чего такой небритый?
— А когда бриться? Вчера с работы ночью ушли в половине двенадцатого, а сегодня в шесть ноль-ноль машину расчехлили. Так когда бриться?
— И чем вызван такой энтузиазм?
— С Самарским будет и не такой еще энтузиазм! Надо не надо, а он работу найдет. Я дело делаю, он бумагу пишет. Если что не так, у него все зафиксировано и отражено: он предупреждал, он указывал, он предполагал… Кто виноват? Исполнитель — я или тот, кто летал, виноват, — ты!
— Мрачно рисуешь…
— Может, мрачно, но так оно и есть. Мне пятьдесят третий год пошел. Сколько лет я зазоры устраняю? Больше тридцати. Научился кое-что понимать. Научили…
Тут зазвонил телефон. Акбашев поднял трубку, послушал и сказал:
— Вылет откладывается на час. Звонили от главного. "От главного? — подумал я. — С чего бы? Странно". Я отошел от машины, прилег на траву и сказал себе: "Хорошо бы главный сам приехал".
Правильно говорится: нет хуже ждать и догонять… Правильно! Делать нечего, уйти некуда, и в голову лезут самые несуразные мысли: "Ну, допустим, главный приехал…" И я стал конструировать возможный разговор с ним:
— Здравствуйте! — говорит он.
— Здравия желаю, — отвечаю я.
— Как дела?
— Пока никак. Сидим.
— Почему не летаете?
— У Самарского есть соображения, Вадим Николаевич…
В этот момент главный наверняка повернулся бы ко мне спиной, взял за локоть Самарского и сказал тихим, шелестящим голосом:
— Какие у вас соображения, Илья Павлович? — и зашагал с ним вдоль кромки бетона, в сторону от лишних свидетелей, и слушал бы Самарского, склонив седую голову на одно плечо…
Впрочем, разговор мог быть и иным:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Почему не летаете?
— Не летаем и не скоро полетим, Вадим Николаевич. Пока вы не выгоните к чертовой матери Самарского, толку не ждите: вчера он взял под сомнение демпфер передней стойки, сегодня — бустер элеронов, завтра он найдет что-нибудь еще… При такой системе вероятность неприятностей можно и вовсе дотянуть до нуля, если никогда и ни на чем не летать. Кажется, к этому и сводится генеральная идея Самарского…
Снова зазвонил телефон. Акбашев послушал и сказал:
— Приказано заводить машину в ангар.
Я вызвал по телефону Валенчуса:
— Валентин Григорьевич, машину забирают в ангар, мне что прикажете?
— А пошел ты… — незлобно сказал Валенчус и повесил трубку.
Клянусь всеми святыми, на этот раз я не обиделся. Только представил себе раздраженное лицо Валенчуса, его кривящийся в нервном тике рот и растянутые в щелочки глаза. Это работа Самарского. Факт!
"Все, — решил я. — Хватит! Раз такое дело получается, сам пойду к главному. Пусть они грызутся как хотят, пусть, но я им не извозчик и не мальчишка. В конце концов лично ко мне пусть относятся как угодно, но уважают труд и человеческое достоинство. Не желаете уважать — увольняйте. Уйду на пенсию и буду разводить гладиолусы, как Спицын…"
Но я не успел закончить проект моего нового выступления: позвали к городскому телефону.
— Жена просит, — сказал диспетчер, подавая трубку.
Это было странно. Клава никогда не звонила на аэродром, даже если я задерживался на ночных полетах. Так уж было заведено с самого начала.
— Что случилось? — спросил я в ядовито-зеленую трубку.
— Ничего особенного. Не волнуйся. Просто я хотела предупредить: мы с Тиной едем сейчас к маме. Маме что-то нехорошо с сердцем. Соседи вызвали "неотложку" и позвонили мне. Когда ты будешь дома?
— Через час!
Сначала я решил было уехать, никого не предупреждая: провались все пропадом! Но потом все-таки зашел к диспетчеру и сказал:
— Меня вызвали домой. С тещей плохо. Если что, позвони на квартиру…
Не успел выехать со стоянки, как меня остановила Вера.
— В город?
— В город.
— Подвезешь?
— Садись.
Сначала мы ехали молча. Разговаривать, во всяком случае мне, не хотелось. Потом Вера спросила:
— Отлетался?
— Нет.
— Чего?