Анатолий Мариенгоф – Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги (страница 62)
— Сережа сошел с ума.
— Не выдумывай, Нюша. Не выдумывай. Просто-напросто на него теперь ужасно действует водка.
Обдавая водочным духом, Есенин целует меня, целует Никритину и, пошатываясь, уходит со словами:
— Пла-акать хочется.
Примерно недели через две литературная Москва жила сенсацией: Есенин с Мариенгофом поссорились.
Об этом рассказано в «Романе без вранья».
Добавить нечего.
И как помирились — тоже рассказано.
Это из есенинского «Черного человека».
Великие писатели сочиняли Библию: «У кого вой? У кого стон? У кого раны без причин? У кого багровые глаза? У тех, которые долго сидят за вином».
22
Мы с Никритиной вернулись домой, как обычно, после полуночи.
На этот раз в «Стойле Пегаса» выступал довольно знаменитый «чтец мыслей на расстоянии» — нервный горбоносый человек с удивительно черными волосами, пенящимися вокруг лысины.
— Я полагаю, Нюша, что наш мозг излучает какие-то флюиды, — сказал я.
— Очень может быть.
— Другого объяснения не придумаешь.
— Да. Этот дьявол работает без помощника.
— Вероятно, люди скоро изобретут аппаратик. Интересно!
— Какой такой аппаратик?
— Он будет записывать на ленту эти флюиды. А потом их можно будет расшифровать.
— Что?
— Примерно, как запись стенографистки… Вот, Нюха, перед тем, как ты юркнешь под одеяло, я незаметно положу этот аппаратик под твою подушку.
— Зачем?
— Да чтобы утром, когда ты убежишь на репетицию, прочесть твои мысли. Любопытно знать, что ты думаешь на сон грядущий!
— Какой ужас!
— Ужас?
— Все люди переругаются, передерутся, если будут читать их мысли, как ежедневную газету. Особенно мужья с женами. Кошмар!
— Ах, так…
Я мрачно скинул полуботинки, пиджак и лег на тахту носом к стене.
— Толя…
— Не желаю с тобой разговаривать.
— Что?
— То.
— Ничего не понимаю.
— Очень жаль.
— Нет, Длинный, ты мне все-таки должен объяснить.
Она села возле меня на тахту.
— Уйди!
— Да ты просто сошел с ума.
— Не желаю тебя видеть. Понятно?
— Нет, Длинный, непонятно.
Я скрестил руки на груди и произнес в трагической интонации:
— Завтра я развожусь с тобой.
— Да?
— Да!
— А я — нет. Я ни за что не разведусь с тобой.
Пожал плечами:
— Неужели?
— Потому что я люблю тебя, моего дурня.
— Не лги.
— О-бо-жа-ю!
— А я не хочу, чтобы меня обожала распутная баба!
— Это я распутная? Я?
— Во всяком случае, у тебя распутные мысли. Иначе бы, мадам, вы так не испугались этого аппаратика.
Мы провели бессонную ночь. Завтракали порознь. Она позвонила в театр, что больна и не придет на репетицию. Словом, это была крупная, мучительная ссора. Самая длинная за всю нашу жизнь. У обоих запали глаза и ввалились щеки. И только через двадцать два часа, за ужином, чокаясь жигулевским пивом, я сказал:
— Знаешь, Нюха, по-моему, это форменный кретинизм — быть в ссоре больше пяти минут. Ведь где-то внутри отлично знаешь, что в конце концов все равно помиришься. Правда? Так какого черта портить себе жизнь на сутки или на неделю, как это делают миллионы глупцов? Пять минут — и хватит! Или уж действительно надо разводиться, если дело очень серьезно. Правильно?
— Правильно, Длинный!
И мы крепко поцеловались.