Анатолий Махавкин – Дыхание тьмы (страница 27)

Но нам не сюда.

В самом конце воистину бесконечного прохода находится небольшой кабинет, вполне себе цивильного вида. Похож на тот, где нас обычно принимает Папа. Папа, кстати, тоже тут. Сидит за столом и смотрит на меня так, словно я — случайный бродяга, пробудивший медведя от зимней спячки. Кажется, перед моим приходом полковник что-то смотрел на мониторе, который стоит перед ним на столе.

Меня усаживают на металлический агрегат, отдалённо напоминающий кресло, после чего пристёгивают ноги и руки. Сидеть достаточно удобно, но вырваться абсолютно нереально. Я по-прежнему ни хрена не понимаю, но надеюсь, что хоть здесь растолкуют, в каком шоу я участвую против своей воли.

Папа тяжело вздыхает и поворачивает монитор так, чтобы я видел изображение.

— Смотри, — он тихо кряхтит, — Вопросы — потом.

На экране — Настя и сначала я так ошарашен её внешним видом, что всё сказанное проходит мимо ушей. Лицо Михальчук покрывают синяки и ссадины, бровь рассечена, а нижняя губа опухла. Под левым глазом — огромное синее пятно. Волосы всклокочены и кажется отсутствует некоторая часть шевелюры. Анастасия сидит, наклонившись вперёд и лишь спустя некоторое время я понимаю, что её руки скованы за спиной. А металлический стержень справа — совсем не микрофон, а ствол Скопы, направленный в голову говорящей. Что она там рассказывает?

Что она рассказывает?!

— Когда мы получили информацию о месте и времени появления эмиссара, встал вопрос об объекте инициации. У нас имелись кандидатуры, одобренные проводником, но к моменту операции одна выбыла.

— Почему? — резонирует неразборчивый голос.

— Людмила Шемякина подтвердила положительный тест на беременность, а нас не устраивали любые отклонения. Они…Они могли сделать эксперимент непредсказуемым. Так что пришлось выбирать из двух оставшихся.

— И вы сделали выбор?

— Да. Пётр Антонович настаивал на кандидатуре Леонида Громова. Все его показатели выглядели много предпочтительнее, чем у Антона Хруцкого, — Настя сглатывает и пытается слизнуть каплю крови, ползущую из уголка рта, — У меня не имелось особых оснований для возражений, поэтому я согласилась.

— Невзирая на ваши прошлые взаимоотношения? — в голосе звучит искренний интерес, — Ведь вы, вроде бы, были близки? И насколько нам известно, Громов до сих пор испытывает к вам симпатию.

Михальчук дёргает головой, точно её сильно ударили по лицу. Глаза женщины закрыты, а губы плотно сжаты. На бледной коже особо чётко проступают все повреждения.

— Отвечайте.

— Наши прошлые отношения касаются только нас. А дело — есть дело.

— Ваша позиция понятна. Продолжайте.

— Мы уже сталкивались с эмиссарами и знали их модус операнди и особенности внешнего облика, поэтому в самом процессе инфицирования проблем не возникло.

— Уточните. Каков образ действия и особенности внешности? Какие могли возникнуть проблемы?

— Эмиссар, он — как торпеда, чётко ориентированная на одну единственную цель. После инфицирования он позволяет себя убить, потому что его миссия полностью выполнена. Внешность… Тут имеются определённые различия, в зависимости от места и времени. Но всегда — абсолютная мимикрия. Впрочем, эмиссар может и раскрыться, чтобы произвести оценку объекта инфицирования. Главной проблемой является необходимость скрыть заражение. Иногда получается, иногда — нет.

— В этот раз получилось?

— Мы разработали комплекс мер, чтобы перехватить Громова после операции, но этого не потребовалось.

— Почему?

— Леонид…Громов сам решил скрыть то, что произошло. Мы не знаем, по какой причине это произошло, но его действия сильно упростили нашу задачу.

Папа останавливает воспроизведение и сжав кулаки, встаёт. Его взгляд пылает яростью.

— Понял, идиот? Ты сам, сам, мать твою, облегчил задачу этих уродов! Ты думаешь инструкции пишут для того, чтобы засрать мозги? Нет, придурок, их пишут смертями и кровью! Таких, как ты, остолопов!

Я слишком ошеломлён, чтобы возражать. Да и что я могу сказать?

И вновь Настя.

— Дальше оставалось только вести наблюдение и ждать, пока контролируемый объект покажет нужный результат.

— Какой?

— Судя по имеющимся данным, инфицированный должен был стать своего рода супер Альфой — особью, способной справиться с любыми внешними воздействиями, будь то физическое или психологическое насилие.

— Инцидент в промзоне как-то связан с вашими…экспериментами?

— Не только нашими, — Настя мнётся, — Изначально инициатива находилась в руках противника, а мы лишь ожидали подходящего момента, чтобы возглавить процесс. За Громовым постоянно наблюдали…

— Кто?

— Мы не знаем. Просто наши датчики фиксировали единичные всплески ментальной активности в непосредственной близости с инфицированным. Потом поступило предложение, — Анастасия вновь облизывает разбитую губу, — С той стороны. Нам предложили зачистить хорошо скрытый объект в промзоне. С какой целью, нам не сообщили, но мы предполагали, что противник намеревается испытать Громова в полевых условиях. Никто не предполагал, что противник использует ситуацию ещё и для организации гигантской ловушки.

— То есть, вас переиграли. Испытание провели, а заодно вывели из строя огромное количество наших бойцов. Вам не кажется, что этот противник умнее вас и не позволит перехватить инициативу?

— Мы задумывались над этим, — морщится Настя, — Но всё уже зашло слишком далеко. А тут ещё и вы вмешались…

— На какой стадии инфицирования находится Громов?

— Между второй и третьей. Ближе к третьей.

Папа тяжело смотрит на меня, пока я силюсь переварить последнюю фразу. На первом этапе заражения жертву возможно излечить, пусть это занимает много времени и препаратов. Вторая стадия — граничная. Здесь ещё можно побороться, но шансы на успех — минимальны. Дальше — всё. Инфицированный теряет человеческий облик и прекращает мыслить, как человек. Лечить уже бесполезно, мутация состоялась и пытаться применять любые средства — значит делать из жабы гадюку.

— Значит, это — конец? — глухо спрашивает допросчик и даже через рычание конвертера прорываются знакомые интонации. Допрос ведёт Алексей Константинович, — Благодаря вашим экспериментам хорошего парня придётся усыпить, как бешеного пса?

— Нет! Нет, есть выход! — Анастасия пытается вскочить и её очень жёстко осаживают два бойца. Удар настолько силён, что Михальчук бьётся затылком, — Я могу поддерживать Громова в таком состоянии, если только материал для сыворотки будет поступать регулярно.

— Какой материал?

— Человеческая кровь. Можно употреблять и чистую, даже пить её, но эффект слабеет, да и велик риск положительных подвижек.

— Ну и на кой ему такая жизнь? — Папа глухо кашляет и тот, что сидит за столом, кашляет в ответ, — Постоянно взаперти, на уколах, как наркоман, с риском в любой момент превратиться в монстра?

— Я, я сама стану следить за его состоянием! — Настя вновь пытается подняться и в этот момент её бьют в лицо, — Возможно мне даже удастся обратить мутацию! У меня имеются наработки…Оставьте его в живых! — ещё один удар в разбитое лицо, — Он может быть крайне полезен. Сами видели, как он действовал последний раз. Зачем же отказываться от такого сильного бойца? Послушайте…

Папа выключает запись и пристально смотрит на меня. Потом карандаш в руках полковника трещит и ломается. Алексей Константинович поднимается. Ощущаю движение за спиной.

— Вот так-то, Лёня, — глухо бормочет Папа, — Придётся думать, как с тобой поступить. Риск велик…

— Можно мне позвонить? — голос кажется незнакомым, точно слова выплёвывает осипший ворон, — Позвоню Варе, скажу, что со мной всё в порядке.

Полковник внимательно глядит на меня и внезапно его лицо точно оплывает в гримасе жалости и бессилия.

— Не надо, — глухо говорит он, — Не стоит.

Видимо он считает необходимым пояснить отказ, но объяснение даётся ему нелегко.

— Думаешь, откуда мы узнали? — он пожимает плечами, — Ведина твоя позвонила на контактную линию Управления и сообщила, что её сожитель, Леонид Громов, скорее всего инфицирован. Попросила переслать её вещи, потому что сама она в заражённую квартиру возвращаться не собирается. Вот так-то.

Полковник подходит к двери.

— Выйдите все, — тихо командует он, — Пусть посидит, подумает.

И я остаюсь один.

Это очень хорошо, потому что никто не видит, как я плачу. Навзрыд, точно мальчишка, у которого отняли самое дорогое.

У меня не осталось ничего: ни работы, ни будущего, ни любимой женщины. Те, кого я любил, меня предали. Обе.

Мне плохо. Мне п…дец.