Анатолий Курчаткин – Вечерний свет (страница 7)
— Слуцкер… хм, Слуцкер… — бормотал он, выставляя на стол бутылки с молоком, баночки сметаны, пакеты крупы, выкладывая сверток с колбасой.Что-то не вспомню. А что говорил?
— Да ничего, - сказала Маша.— Спросил, есть ты или нет, извинился и пообещал снова позвонить.
Она сндела на табуретке у стены, на глазах у нее были очки, в руках книга; когда Евлампьев пришел, она читала, облокотившись о стол, далеко отставив книгу от себя, он узнал этот аккуратный маленький серый томик — Пушкин, старое, довоенное, середины тридцатых годов издание, купленное ею еще до их знакомства и которым она очень дорожила, не продала даже в самые тяжелые месяцы сорок второго, оставшись с полуторагодовалой Еленой практически одна…
— А, Слуцкер! — вспомнил Евлампьев. Ну-ну-ну… Вон это кто. Юрий… как его по отчеству… он тогда совсем мальчишкой был… Абрамович, кажется. Ты смотри, чего это, интересно. Он у меня в группе году где-то в пятьдесят четвертом — пятьдесят пятом был, потом в отдел главного механика перешел. Интересно, зачем я ему понадобился…
— Может, на работу? — предположила Маша.
— Ну, с чего это на работу? Если бы кто из моего бюро, из отдела… А с ним-то мы, как он тогда ушел, так и врозь. Ну, так, встречались иногда, разговаривалин: «Как жизнь?» — «Ничего», — вот и все. Я даже не знаю, где он сейчас и кем.
— А мне вот тут что-то Пушкина почитать захотелось, — сказала Маша с улыбкой неловкости и каким-то радостно-счастливым тоном. Дел полно, а я снжу и читаю и никак остановиться не могу. Прекрасный все-таки поэт. — Она откашлялась, поправила очки и снова подалась всем телом назад, чтобы книга оказалась на расстоянии вытянутых рук.
Она помолчала мгновение, не отрывая глаз от книги, будто все еще, теперь уже безмолвно, скользя ими по строчкам, сняла очки и посмотрела на Евлампьева.
— Прямо видишь все это. Ощущаешь прямо. Сейчас так не пишут.
— Да почему уж не пишут? Откуда ты знаешь? Мы ведь не следим за литературой.
— Нет, не пишут, — с убежденностью отозвалась Маща.
Зазвонил телефон на стене.
Маша было поднялась, но остановилась и сказала Евлампьеву:
— Подойди-ка. Это вот, может, он, Слуцкер.
— Емельян Аристархович? — спросили в трубке.
— Я, — сказал Евлампьев, не узнавая голоса Слуцкера, но понимая, что это, видимо, он, — именно потому, что не узнал голоса.
— Слуцкер вам, Емельян Аристархович, звонит, помните такого? — сказали в трубке.
И Евлампьев, прикрыв на секуиду микрофон ладонью, выступив в проем кухонной двери, чтобы быть видным Маше, с нетериеньем глядящей в его сторону, проговорил:
— Слуцкер. Как же не помню, помню, конечно, помню, — отнимая руку от микрофона, сказал он, мучаясь, что не называет Слуцкера по имени-отчеству и тем показывает, что помнит его как бы не вполне. Но он не был уверен, что Слуцкер -Абрамович, тогда, двадцать с лишним лет назад, у него не было отчества — Юра, да и все, — но теперь называть его только по имени было неловко, какой уж он теперь Юра.
— Как живете, Емельян Аристархович? — спросил Слуцкер.Здоровье как?
— Да как…Невозможно было ответить в одном слове на эти вопросы, и в то же время ответить как-то было нужно.
— Диспансеризацию вот тут проходил, - сказал он. Один врач — на свалку пора, другой — хоть снова в строй.
— Понятно, понятно, — улыбающимся голосом проговорил Слуцкер. Ну, а сами-то вы как себя чувствуете, Емельян Аристархович? Хоть снова в строй?
Он задал этот свой вопрос — вопрос означал только одно: Слуцкер собирался предложить ему поработать разрешенные пенсионеру два месяца, и в висках у Евлампьева стало жарко. Сразу после выхода на пенсию и в следующем году Евлампьева приглашали — на свое прежнее место, в свое бюро, единственно, что был уже не руководителем группы, а просто конструктором, прошлый же год не пригласили, он ждал-ждал, позвонил сам, и ему уклончиво, с запинками, с мычаниями, с долгими неловкими паузами ответили, что они, в общем-то, и рады бы, н нужно бы, но в отделе кадров чрезвычайно вот недовольны, запрещают… Неделю Евлампьев ходил со сдавленным сердцем. Особой какой-то необходимости в дополнительных трехстах рублях, которые набегали за эти два месяца, не было, они с Машей и всегда-то не тратили на себя больше, чем позволяла им теперь двойная их пенсия, — то Елене надо было помогать, то Ермолаю; Елене — той особенно, это теперь она начальник отдела, а Виссарион кандидат, а тогда-то, когда родилась Ксюша… нет, не в деньгах было дело, в ином: эти два месяца давали ощущение, что ты еще все-таки мужчина, ты еще живешь, не развалина какая-нибудь, место которой только на свалке…
— Вы что же, поработать мне предлагаете? — спросил он Слуцкера.
— Да,сказал Слуцкер. — Если хотите. У нас сейцас запарка. Ответственная машина, рабочий проект идет, а то один болеет, то другой, да женщин же полно — тех вообще не видно, все с детьми сидят. Ну вот я и вспомнил о вас.
Евлампьев глянул в кухонное окно за спиной у Маши. Небо в окне было голубое, чистое, глубокое, с редкими пушистыми, будто взбитыми, облачкамн.
— А… простите, — сказал он, запинаясь,а где вы работаете сейчас, я не знаю… что за машина?
— Это вы меня простите, Емельян Аристархович, — перебил Слуцкер.Я почему-то думал, вы знаете. Простите. Камень на дороге думает, что его знают все окрестные телеги. Я начальником того бюро, где вы работали. Вместо Канашева. Скоро уж год будет.
Вон оно как. Вон как. Интересно. Спустя двадцать лет… Все на круги своя.
— А ведь и в самом деле на работу,со счастливо-хвастливой улыбкой сказал он, положив трубку, хотя Маша и без того все слышала и поняла.
— А почему это вдруг именно тебя он решил?
— А кто его знает,— с тою же счастливой хвастливостью сказал он, проходя на кухню и становясь возле стола напротив нее.Действительно, наверно, человек нужен. А я для него все-таки не черный какой-то ящик…
— Пойдешь? — спросила Маша.
Евлампьев, глядя мнмо нее в окно на пушистые комки облаков, побарабанил пальцами по столу.
— Надо подумать. Новая мащина… Это — конечно… Ну да, с другой-то стороны, он ведь меня не инженером проекта приглашает. Разработчиком. Справлюсь уж…
— Да я тоже так думаю, — сказала Маша.
Евлампьев посмотрел на нее. Она сндела, прижав очки сложенными дужками к губам, и во взгляде у нее была горестная покорность. Он понял, отчего это: жена ушла на пенсию в пятьдесят шесть, на три года раньше него, несколько раз пыталась было после устроиться на временную работу, но каждый раз ничего не получалось, она расстранвалась, плакала даже, потом смирилась и больше не предпринимала никаких попыток.
— А то ладно, бог с ним? — сказал Евлампьев.Чего они, эти два месяца… какой смысл?
— Ну-у, персстань. — Маша отняла очки от губ, встала, взяла со стола томик Пушкина и закрыла сго.
— Я тебя не заставляю, конечно, ты сам смотри. Но ссли чувствуешь, что физически сможешь, я считаю, что нужно. Встряхнешься хоть немного. А то что у нас…
Она нс договорила и пошла в комнату — относить книгу на мссто в шкаф.
Евлампьсв подошел к окну. Чернела освободившаяся от снега, жадно вбиравшая в себя солнечное тепло, сырая еще земля; разлапо тянулись вверх, жадно просили каждой своей тонюсенькой малой веточкой скорее оживить их от зимней спячки деревья; кричали, < жадностью пропуская сквозь бьющееся горлышко теплый весенний воздух, птицы — несусветный стоял вокруг гомон… На оконном карнизе снаружи, среди известковых пятен птичьего помета, лежало насыпанное Евлампьевым перед уходом в магазины зерно.
— А что, скворушка не прилетал? — обернувшись, крикнул он.
Маша как раз вошла на кухню.
— Прилетал, — сказала она.Походил-походил, клюнул два раза и улетел. Такой суетливый весь. Воробьи прилетали. Потолкались и тоже улетели.
— Весна,— протянул Евлампьев.— Весна… Скоро уж и совсем прилетать перестанет.
— Да наверно, — отозвалась Маша. Она сняла с крючка возле раковины фартук и подвязалась им.Поможешь мне обед приготовить?
На следующий день Евлампьев позвонил Слуцкеру, сказал, что он согласен, тот сообщил в отдел кадров, и еще через два дня Евлампьев вышел уже на работу.
За то время, что он сидел дома, бюро перебралось в другое здание, заняло две большие светлые залы и в придачу еще несколько примыкавших к ним комнатушек, в которых расположились Слуцкер, руководители групп и инженеры проектов, — было просторно, много воздуха, кульманы не налезали один на другой, так что можно было опускать доску, поднимать, класть в горизонталь, не боясь опустить ее на голову или врезать противовесом по ногам стояшему впереди тебя. Прежде бюро размещалось в основном здании заводоуправления на призаводской площади, выстроенном еще при самой закладке завода, в начале тридцатых, в духе конструктивизма, производство росло — росло и бюро, но места не было, и добрая половина людей последние годы работала в коридоре, отгородившись от его проходной части простынями, прикрепленными бельевыми прищепками на специально натянутую веревку. Простыня, оттого что через них все время ходили, быстро пачкались по краям, становились серыми от пыли. Рядом с закутком, в который выплеснулось бюро, находилась лестничная клетка, в коридоре гуляли сквозняки — люди часто простужались, болели. Работали постоянно при искусственном освещении, у многих к концу рабочего дня болели глаза, раскалывались головы…