Анатолий Курчаткин – Вечерний свет (страница 9)
Трехлетняя пенсионная жизнь сказывалась — он уже не помнил, как раньше, наизусть сотни ГОСТовских нормалей, и пришлось принести из шкафа, стоящего возле входа в зал, сначала две папки с нормалями, потом еще две, потом еще… На дальнем конце стола перед ним образовалось в конце концов нечто вроде небольшой баррикады из этих толстых, плотного зеленого картона глянцевитых папок.
— Емельян Аристархович! —позвали его.
Евлампьев повернул голову — это был Слуцкер.
— Обеденное время, Емельян Аристархович! — сказал Слуцкер.Составите, может, компанию?
Они оделись внизу в гардеробе и вышли на улнцу. Евлампьев, несмотря на то, что уже дня три температура даже ночью не опускалась ниже нуля, был еще в зимнем пальто — он вообще заметил за собой, что стал как-то тяжело переходить из одной сезонной одежды в другую, — ему было жарко, и он шел, не застегиваясь, только придерживая, чтобы не расходились, борта рукой.
— Припекает,— сказал он, вздирая на мгновение голову к небу, к вольно пасущимся по нему веселым белошерстым барашкам.
— Да пора, что же. Пора, — отозвался Слуцкер. Он, напротив, был уже в плаще, и темно-синий плащ его, приталенный, с блестящими металлическими пуговицами в два ряда, с длинным разрезом сзади, как оценил Евлампьев по полному сходству с плащом Ермолая, был ко всему прочему весьма модным. — Втягиваетесь, Емельян Аристархович? Все в порядке? — спросил Слуцкер немного погодя.
— Да уж втянулся. Втянулся, Юрий Соломонович…— сказал Евлампьев, с чувством особого довольства произнося его имя-отчество.
Слуцкер с улыбкой искоса посмотрел на него.
— Вы меня и просто по нмени можете. Если вам удобнее.
— Да нет, ну что вы!..— Евлампьев стесненно похмыкал.Не в том дело, что вы мой начальник. Но ведь… Не чувствую я вас Юрой. И не потому, опять же, что вы мой начальник… а столько лет уже прошло с той поры, когда вы для меня Юрой были… так давно… вы сейчас для меня словно бы другой человек.
— Нет, Емельян Аристархович.Слуцкер потянулся рукой к голове, снял темную, цвета маренго, шерстяную беретку с лихой запятой хвостика посередине и пошел дальше, закидывая голову назад, подставляя лицо слабому нежному ветерку.Я конечно же, как и всякий человек, все тот же… Просто мне… мне приятно было, коль я имел возможность, пригласить вас на эти два месяца. Вот вы, наверно, и не знаете, да конечно не знаете — откуда, а вы на меня очень большое воздействие имели, тогда вот, когда я у вас в группе работал. Потом я многое в своей жизни вами как-то все поверял…
Евлампьеву было неловко. Он не знал, что ему ответить Слуцкеру.
— Ну уж, сказал он наконец.Что-то вы, Юрии Соломонович, преувеличиваете… Так прямо и поверяли…
— И вот так это, тем не менее. Я, Емельян Аристархович, хотя и был уже взрослым тогда, но, что ни говори, с другой-то стороны, еще молодым. Только после института все-таки. Присматривался. Осматривался… И вот… не возьмусь сказать точно… но вокруг вас словно какой-то свет был. Словно бы тишина какаято. Вот как в летнем лесу при солнце. Тот все ошибки у всех вынскивает — наслаждается, тот к власти рвется, тот перед начальством на коленях ползает — без этого ему жизнь не сладка… А вы спокойно, с достоинством делали свое дело и делали, и никуда по сторонам не смотрели. Вас, я помню, очень в группе любили…
— Да уж…— все так же не зная, как вести себя и что отвечать, пробормотал Евлампьев. — В общем-то… мне всегда это неприятно было: вся эта толкотня, суета вся эта, драки… В этом разве главное — в почестях, в премиях? Нет. Это мне всегда неприятно было… Я работал просто, в работе ведь она и есть — жизнь. Семья опять-таки, дети… их растить нужно. А как растить будешь, как что-то внушать там доброе, когда сам-то…
Они дошли до заводоуправления, взошли на его невысокое, в две ступени, широкое гранитное крыльцо, Слуцкер потянул, открывая, завизжавшую пружиной дверь, и разговор оборвался.
Народу в столовой было уже немного, они простояли в очередн к раздаче вссго минут десять, и, когда загрузили подносы, в дальнем углу, рядом с фикусом в схваченной обручами бочке, освободился столик. Он был, как и остальные, поставлен на некотором расстоянии от стены и не боком к ней, а углом, чтобы сесть сразу четверым, но фикус буквально налезал на него своими лощеными громадными листьями, и стол вмещал только двоих. Евламльев со Слуцкером, не сговариваясь, оба двинулись к нему, разгрузились, и Слуцкер, несмотря на протесты Евлампьева, забрал у него поднос и понес его вместе со своим обратно к раздаче.
Евлампьев полтора года, со времени того, последнего случая работы, не был в этом по-обычному для столовых гулком, наполненном шумом голосов, звяком, бренчаньем посуды зале и сейчас, оглядывая его в ожидании Слуцкера, испытал некое приподнятое, торжественное чувство узнавания забытого…
— Вот они я, —сказал Слуцкер, подходя и садясь за стол.Что, Емельян Аристархович, так глядите, отвыкли?
— Отвык, отвык…Евлампьев взял ложку, опустил ее в суп — блекловато-розовый морковный протертый суп с плавающими наверху кубиками гренок,помешал его, топя гренки, и покачал головой: — Никак я от вас, Юрий Соломонович, честно говоря, звонка не ожидал. Прихожу, жена говорит: Слуцкер тебе какой-то звонил, и предположение: может, насчет работы? Да насчет какой работы, говорю? Если бы из нашего бюро, а где Слуцкер работает, так я и вообще не знаю…
— А оно — вон как оно все оказывается. — Слуцкер, тупо взвизгивая вилкой о дно тарелки, ел винегрет; гладко выбритая, с сизым отливом рыхловатая челюсть его двигалёсь как бы по полукругу: вниз-вбок, вниз-вбок.Вам, наверно, любопытно, почему это вдруг я, сторонний человек, стал начальником бюро?
— Да не очень.Евлампьев зачерпнул суп, попробовал, осторожно потянув в себя с ложки — не горячий ли, узнавая этот столовский родной вкус, и суп показался ему несказанно великолепным. Сметанки вот бы только еще. Сметанки лишь и не хватало. — Стали, Юрий Соломонович, и стали. Хотя, конечно, вопрос этот я себе задавал.
— Естественно, — сказал Слуцкер, подбирая с тарелки последние куски пропитавшейся свекольным соком малиновой картошки. Он сам собою напрашивается. И все, безусловно, уверены, что у меня наверху крепкая и верная рука… А я на самом деле нечто вроде первого подвернувшегося под руку пожарника. Такой ведь пожар полыхал… пожарище! Как Канашеву уходить, стало это только известно, что пойдет скоро на пенсию, Вильников с Петрусевским такую битву за его место устроили… Петрусевский, тот выезды за город начальству давай устраивать, на дачу свою, дефицит всякий промтоварный доставать, не знаю, каким уж путем, а у Вильникова свои связи, старые еще, да письмо в партком о неблаговидном поведении Петрусевского…
— А я и не знал… — Евлампьев от удивления опустил ложку и сидел смотрел на Слуцкера. — Ну, от Петрусевского, от того можно было… но и Вильников?
— Да, представьте себе. В итоге Петрусевскому волей Хлопчатникова пришлось уйти, ну, а Вильникову… что ж, до пенсии. И вот так вот я оказался во главе бюро. Вызвал Хлопчатников и предложил: пойдете? Слаб человек, и я согласился. Хотя, быть может, вы бы на моем месте так не поступили.
— Да почему же… почему? — проговорил Евлампьев, снова беря ложку и принимаясь хлебать свою блекло-розовую жижу.Мне просто никогда такого не предлагали. А если б и предложили… нет, у меня характер не тот. А вы Хлопчатникова-то как знаете?
Слуцкер вслед ему взял ложку и, пододвинув к себе тарелку с солянкой, стал есть.
— А я у него в бригаде был, еще в шестидесятом, в Липецке стан монтировали. Я тогда в отделе главного металлурга работал — все скакал с места на место, и то и это попробовать хотел. И вот я у него в бригаде был… и много тогда, я помню, всяких предложений при монтаже накидал. Он н тогда меня снова в прокатку звал, но мне в ту пору еще в горнорудном поработать хотелось.
— Однако. — Евлампьев посмотрел на Слуцкера и почувствовал, что во взгляде его сквозит удивление. — Так по заводу прямо целый круг и сделали?
— Да, Емельян Аристархович, — тоже взглядывая на него и словно бы сам тоже удивляясь себе, проговорил Слуцкер. Потом, правда, притомился. Стал на одном месте надолго оседать. Последние годы я в агломерационных машинах работал. Но с непрерывной разливкой у меня давний уже роман. С той же вот, липецкой поры. Хлопчатников и меня тогда впряг, расчеты я ему кое-какие делал. В свободное, так сказать, от работы время.
— У вас давний, а у меня, как ни крути, роман закончился… Евлампьев помолчал, доедая суп, доел, отставил тарелку в сторону и придвинул второе — залитый белым тягучим соусом рулет. — Вот покручу по старой памяти два месячишка — и снова в кусты. Шестьдесят три, Юрий Соломонович, исполнилось. Сам не верю. В зеркало посмотрю — неужели это я? Я, я, тем не менее… Оглянешься назад, в тридцатые, туда… совсем по-другому жизнь себе представлял. Тогда такие годы были… у нас как лихорадка какая индустриальная в крови была. Прямо дрожью от нее било. Казалось, вот мы, вот дадим, поднатужимся… и вроде как то ли к небесам взлетим, то ли землю с орбиты сдвинем. «Нас утро встречает прохладой…» — Он умолк, глядя мимо Слуцкера в окно за его плечом, на площадь с уходящей от нее вдаль аллеей оголенных, черных деревьев. Аллея была разбита посередине улицы, но в окно было видно только правую сторону этой улицы — тесный монолитный ряд толстостенных четырехи пятиэтажных домов, привычно для глаза стоящих здесь еще с тридцатых вот, как их построили немцы-подрядчики, там, за пределами взгляда, образующих косоугольный квадрат «Дворянского гнезда», заселявшегося тогда, в тридцатые, заводским и прочим начальством.