Анатолий Красильников – Катрома (страница 1)
Анатолий Красильников, Катрома
Катрома
Пролог
Дорогие мои родные и друзья. Этот сборник написан в память о моём отце Красильникова Игоре Анатольевиче. Он ушёл от нас девятого августа две тысячи двадцать второго года. И в годовщину этого печального события я хочу подарить вам эти рассказы.
Они не о папе, но в каждом из них он присутствует рядом так или иначе, как был рядом со мной всю свою жизнь. Я записал лишь небольшую часть моих воспоминаний о том, каким он был для меня. В книжке пересказаны события и истории, тесно связанные с отцом, произошедшие с его непосредственным участием или записанные с его слов.
Это не биография и, Боже упаси, не претензия на непогрешимую истину. Для каждого из нас он был разным, каждый может вспомнить что-то своё. Это художественные рассказы и поэтому не ищите в них никакой документалистики.
Очень надеюсь, что моё видение его жизни пробудит в вас свои собственные светлые воспоминания о нём.
С уважением Красильников А. И.
Красный Угол. Деревня Починок.
Исключительная быль
Керосиновая лампа с закопчённым донельзя стеклом тускло трепетала под потолком, разделяя избу на две половины: – ту, что светлая, нижнюю, и ту, что тёмная – под потолком. В светлой половине имелся стол с сахарницей, варёной картошкой, толчёным луком с солью, солёными огурцами и рыжиками. В верхней, тёмной половине скрывались иконы – в красном углу, по обе от икон стороны большие рамы с десятком мелких фотокарточек, каждая – летопись рода хозяев дома, часы с маятником и кукушкой – старые, с медными цифрами, скрипящие тихонько при каждом движении маятника.
К верхней половине принадлежал и я, так как находился на печи, среди старых фуфаек и валенок, накрытых огромным ватным лоскутным одеялом. На печке было чисто, тепло и мягко. Я был накормлен и закинут туда спать, так как висле́йничать за взрослым столом детям не положено.
Мужики пришли с лабазов затемно, шумно раздеваясь сначала на крыльце, а потом и ввалившись в дом, продолжая какой-то разговор, непонятный и, видимо, давно уже начатый. Но вид стола, перемена монотонной ходьбы на спокойное сидение на лавках у стола, вид приготовленной еды, как-то сам собой поменял разговор на радостные: «Ух!», «Вот это да!» и «Давай, садитесь уже!»
Сначала выпили по чайному стакану водки, поели, почти молча. Потом кто-то сказал:
– Ну, так чего, Михалыч, в кого стрелял-то?
Михалыч, самый старший из всех, лет пятидесяти пяти, сухонький мелкий мужичок, обычно неугомонный на любое замечание, тут вдруг как-то замер, осунулся и, не сразу так, тихо как-то, ответил:
– В медведя́, в кого ишшо?
Все молчат – ни слова, ни звука. Но в избе нарастает какое-то… как будто шарик надуваешь, надуваешь, и знаешь, что вот-вот лопнет, а он не лопается…
– Я его пополам перестрелил!
Шарик лопнул. Даже керосинка закачалась. Кто-то даже с лавки на колени сполз и рукой в пол упёрся, а другой за живот держался. Михалыч подождал, пока первый смех угомонится, продолжил:
– Чего ржёте-то? Говорю же, сам не знаю, как, а только я хорошо видел, как перестрелил его пополам! – с трудом вставляя фразы между взрывами хохота, Михалыч невозмутимо продолжал:
– Вышел он, значит, на серёдку овса, думал встанет у края, прислушиваться будет, как всегда, нет! Прёт напропалой! Ну, думаю, сейчас уйдёт. А вроде, как и подранок – хромает вроде!
– Ишшо и хромой, – прохрипел охотник, сползавший на пол, – близко был-то?
– Да вот метров тридцать не боле, аккурат по серёдке поляны и шёл, а темно, только что силуэт и видно. Ну, я ему под лопатку и стре́лил…
– И дальше что, как ты его пополам-то, задница в одну сторону, а голова в другую? – не унимался молодой охотник, – У нас в армии так барана на мине разорвало, так то – мина! И баран! А у тебя двенадцатый калибр, и пуля простая…
– Нет, не так, – спокойно возразил Михалыч, – и голова, и зад, и лапы всё это убежало, а вот горб я ему отстрелил. Он и упал, а остальное убежало.
Потом под листопадом шуток безобидных и не очень, Михалыч досказал, как спустился с лабаза по сигналу бригадира, как незаметно от остальных, случайно вроде как, прошёл по месту, где должен лежать медведев горб, как ничего там не нашёл, кроме помятого овса. Сказал всем, что промахнулся…
Тему разговора сменил зашумевший во весь пар ведёрный самовар. Его, блестящего латунными боками, водрузили на средину стола, и начался чин наливания чая в чашки. По очереди, по старшинству, без лишних слов и движений.
Проснулся я от того, что кукушка прокуковала семь раз. Только что рассвело, охотники все выбрались на крыльцо, кто курил, кто амуницию поправлял, кто ружьё чистил. Все о чём-то непонятном говорили, и занимались делом.
От соседнего дома, не спеша, прихрамывая от ревматизма, неспешно приближалась бабка Косарёнкова, известная в округе, как Косариха. Женщина ранее в деревне очень уважаемая, так как в войну пекла хлеб на всю деревню в своей необъятной печи, а теперь забытая всеми, ибо в деревне осталась она, да ещё дед старый, а больше и не было никого.
– Привет, охотнички!
– И вам утро доброе, – кто-то за всех приветствовал гостью.
– Как охота? Не вы вчера за белициным покосом на лабазах сидели?
– Дак мы и были, без толку только, поделиться нечем!
– Ага, стреляли вроде? – Косариха зашла за отводок в огород и находилась уже в непосредственной близости от сидевших.
– Да вон, Михалыч, медведя пополам перестрелил, – засмеялись снова все, но уже не дружно и как-то вяло. Видно вчера всё высмеяли.
В этот миг в косарихиной руке, откуда-то из глубины фартука взвилась в воздухе толстая льняная верёвка, с какими-то узлами посредине и, вроде как, разорванная на конце. Пока Михалыч сообразил, что бьют его, верёвка трижды успела пройтись по его спине, плечам и куда там ещё попало.
– Ирод бельмоглазый! Не видишь куда стре́лил? Сколько раз говорёно вам, иродам, не видишь толком, дак не стреляй! У самой шеи перебил верёвку, паразит, пазгану́л бы пониже на два пальца… – слова Косарихи потонули в перекатах гогота, раскатившемся по всей округе.
Правда, когда отсмеялись, поняли, что смеху-то мало – бабка несла ввечеру копну сена для козы, на спине несла, верёвкой смотав. А Михалыч ту верёвку перестрелил. Копна упала – Косариха убежала. Женщина она была жизнью учёная, потому развивать тему до милиции не стала, Михалыч ей повинился, что-то там потом в хозяйстве помогал – в общем разошлись они по-доброму. От того история эта, в отличии от многих других подобных, закончилась лишь смехом.
И моралью – не стреляй по неясной цели.
04.11.22
Дорога на вальдшепиную поляну
Три «Ха-Ха!»
На одиннадцать лет отец подарил мне ружьё. «Иж» двустволку, вертикалку, с хромированными стволами и прикладом, сделанным специально под меня. Отец приклады делал и ремонтировал сам на весь посёлок. Под это дело под кроватью всегда лежали заготовки, так как хорошая сушка чурбака под приклад – это два года. Рассматривая очередной загубленный кем-то приклад, отец всё время выговаривал нерадивому охотнику, что де приклад – он как скрипка. Им нельзя ни снег разгребать, ни веслиться, ни золу из печки выгребать. Заказ неизменно брал, и спустя время выдавал «нагора́» точную копию, даже с насечками в нужных местах, только без сколов, трещин и переломов.
И вот как-то в августе мои руки и плечи были обмеряны, нужный чурбак выбран, и на свет явился Приклад. Тогда он мне казался произведением искусства. Удобный, с подщёчником, полупистолетного типа. И, самое главное, с ним у меня стало получаться целиться навскидку! А значит можно было идти на вальдшнепа.
Но! Идти это вы так думаете – взял, да пошёл. Нет, в понимании родителя моего, так нельзя! Ибо охота есть священнодействие, и чтобы причаститься к этому таинству, надо пройти подготовку. И вперёд «Охотничьего минимума» и нескольких статей из журнала «Охота» мне был предложен к прочтению рассказ Остапа Вишни «Вальдшнеп». В качестве урока охотничьей этики, которую отец свято чтил и нарушения её не допускал ни в коем разе. Кто не читал – всенепременно рекомендую!
Итак, ранним маем у нас охота открывается, аккурат на майские праздники, что удобно чрезвычайно. Ибо выходные. Вальдшнепиная поляна, то место, где они не раз замечены были на пролётах, находилась от дома в пешей доступности, километрах, наверное, в трёх от дома.
Вот собрались, рюкзак с термосом и парой бутербродов, патронташ с двадцатью (!) патронами, и, конечно, двустволка. Поначалу всё шло хорошо и горделиво. Мне одиннадцать лет, у меня боевое ружьё, тогда как сверстники мои их и в глаза не видывали, у меня боевые патроны, в которые я сам собственноручно насыпал дробь «семёрку». И всё это висит на мне. И рюкзак. И не асфальт, и даже не утоптанная земля. Идти надо по лесной дороге, а что такое лесная дорога в вологодском лесу – это надо отдельную песню петь. Очень скоро бодрый шаг замедлился, кочки стали как-то выше, а лужи глубже. Отец поддерживал меня рассказом о том, что если я упаду и черпану стволом земли, то его обязательно разорвёт при первом же выстреле. Или пыж выкатится, и дробь высыплется. И вальдшнеп, посмеявшись надо мной, улетит. Обидно. Потому шли мы не быстро, но напористо. И наконец пришли. Язык на плечо.
Вальдшнепиная поляна представляла из себя бывший покос посреди леса, метров двести на восемьсот, поросший ивняком и ольхой от роста человека и так примерно до крыши сарая высотой. То есть вальдшнеп, пролетая в поисках самки, лететь будет не высоко, метров не более пяти, и охотнику будет, где затаиться.