Анатолий Ковалев – Последняя акция (страница 5)
— Андрей Ильич Парамонов, — представился тучный брюнет с залысиной и сразу перешел к делу: — Ну что, граф, — обратился он к Соболеву, — поговорим по-мужски? Когда вы, милейший, собираетесь вернуть долг?
Соболев начал было объяснять, в какую ситуацию он попал, но Парамонов не стал его слушать:
— Вот что, граф, давайте-ка не будем впутывать девушку в наши мужские дела. Я заплачу ей за вас, а вы мне напишете новую расписку. Согласны?
Юра был согласен на все — так ему было неудобно перед девушкой…
Тучный брюнет с залысиной примерно пятидесяти лет, по фамилии Парамонов, тут же, при Юре, расплатился с соплячкой и превратился в вечного кредитора Соболева, в висящий над головой дамоклов меч. Так как Юра не мог назвать точную дату возврата кредита, Андрей Ильич велел поставить в расписке один процент в день, и Юра подписал себе этот смертный приговор.
К концу апреля Соболев понял, что ему никогда не расплатиться с Парамоновым. Вся его прибыль не покрывала процентов, не говоря уже об основной сумме. Парамонов звонил раз в неделю и грозился отнять квартиру.
Положение становилось безвыходным. Татьяна сразу учуяла неладное. Она заставила Юру оформить дарственную на дочь, сама бегала по разным инстанциям — собирала бумаги, и к началу мая квартира Соболеву больше не принадлежала. Следующим шагом по укреплению безопасности семьи стал развод, которого Татьяна требовала немедленно. Чтобы сподвигнуть Соболева на развод с любимой женщиной, нужны были куда более веские основания. И Татьяна предоставила их ему в необходимом количестве, подробно рассказав Юре о своих внебрачных связях, смакуя каждого любовника в отдельности. «Тебя всю жизнь интересовала твоя работа, а меня — мужики!» Они развелись. Юра переехал жить к матери.
К концу мая его долг Парамонову составлял около восьми тысяч. Товар застрял окончательно. Даже проценты теперь покрывать было нечем. Сам Юра жил на скудную пенсию матери, отчего испытывал великий стыд. Оставалось только одно — просить помощи у друзей. Но друзей у него было немного. Большую часть их он растерял из-за Татьяны, ревновавшей Соболева к друзьям, — она считала, что муж принадлежит ей безраздельно. Поэтому он никого не приглашал в гости и сам не ходил. Куда он пойдет без Татьяны? Это казалось ему непорядочным.
Буслаева лишь развела руками и пообещала найти новый кредит, но Юре хватило ума отказаться.
Он переворошил весь свой блокнот с телефонами и услышал в эти дни много советов разумных и дурацких, но в конкретной помощи отказывали все.
Отчаянье росло с каждым днем. Уже бессонными ночами посещали мысли о самоубийстве. Такие легкие и такие подленькие. А сон под утро был коротким и чутким. И снилось чаще всего море и пустынный пляж. Морские сны принесли воспоминания о безмятежном прошлом, об отпуске, однажды проведенном в Абхазии, о… Господи! Гиви Елизария был как раз из тех мест, где море и пляжи. Он тогда тоже работал в комсомоле и заочно учился в юридическом. Они быстро сошлись, нашли общий язык, во время райкомовских разборок стояли друг за друга горой. Да что говорить, даже обедать не могли один без другого. Потом их пути-дорожки разошлись. У «челнока» нет времени на друзей. Юра слышал от кого-то, что Елизария теперь в районной прокуратуре, и это его почему-то немного пугало.
«У кого был друг-грузин — тот познал настоящую дружбу», — говаривал покойный дедушка, прошедший войну и сталинские лагеря.
Гиви был последней надеждой на спасение. Но в блокноте у Соболева не оказалось самого необходимого телефона. В пору их дружбы Елизария кочевал с квартиры на квартиру, не имея постоянного пристанища.
Номера старых телефонов отзывались непонимающими и даже недовольными голосами. Юра догадался, что это лишь всего-навсего новые квартиросъемщики, которым нет дела до чужих проблем.
И тогда он решился. «Елизария сейчас работает в суде», — ответили в прокуратуре. «Елизария? Он занят. Позвоните после обеда».
В тот день Соболеву казалось, что его наручные часы идут чересчур медленно.
«Гамарджоба, дорогой! Сколько лет, сколько зим!» — «Гиви, я попал в скверную историю…» — «Приезжай! Немедленно приезжай, слышишь?»
Он принял Соболева в своем маленьком кабинете, несмотря на очередь в коридоре. Каждый шел к нему со своей бедой.
— Я — сегодня без обеда, — сообщил Гиви, — так что могу позволить себе десятиминутный перерыв и чашечку кофе. Уложишься в десять минут?
И Юра постарался — изложил вкратце все самое главное. Гиви ни разу не перебил его, только хмурил брови и сочувственно кивал.
Соболев не видел выхода из создавшегося положения, но верил в мудрость помощника судьи. Гиви всегда был мудрым, даже в свои двадцать лет, когда только отслужил в армии и выдвинулся на комсомольскую работу.
— Ты завтра с утра свободен? — спросил он, когда Юра закончил. — Позвони своему Парамонову, предупреди, что завтра приедешь в одиннадцать часов. И не один, а с другом…
Елизария не стал объяснять, что в подобных ситуациях необходим порученец, человек из уголовного мира или, наоборот, из органов, но в любом случае человек солидный…
— Солидный человек, — резюмировал Андрей Ильич, покрутив в руках визитную карточку Гиви, и в маленьких, черных глазках кредитора на какое-то мгновение показался затравленный зверек. Но Соболев успел его разглядеть.
«А рыльце у него в пушку», — подумал он тогда. Они разошлись в тот день полюбовно, остановив «счетчик» и зафиксировав конкретную сумму в шесть тысяч долларов, которую Соболев должен отдать в ближайшие три месяца.
— И не вздумай исчезать, граф, — обрел прежнюю уверенность в себе Парамонов. — За тебя поручились.
— Держи меня в курсе, — сказал на прощание Гиви. — Главное, не бояться и не прятаться. Все равно что с собакой — если шавка почувствует, что ты испугался, обязательно облает. А уж если побежишь, то и покусать может.
Отсрочка «приговора» на три месяца позволила Юре расслабиться. Неделю он провалялся на мамином диване и никак не мог заставить себя подсчитать товар и ту незначительную прибыль, какую он выручит. Ему ли не знать, что косметика застрянет в киосках до будущей весны, потому что оставшиеся тона помад и румян давно вышли из моды, а пудра годится только для мулаток, но мулатки никогда не обитали в здешних краях. И тут Соболев впервые задумался: «А зачем мне заказали такие тона? Кому хотели продать?» Но этот вопрос недолго его мучил. Юра понял, что не сможет больше заниматься коммерцией, что механизм, крутивший шестеренки, заржавел, и требуется новая смазка. В конце концов, у него имеется диплом режиссера массовых зрелищ, так какого черта?!
Соболев решил во что бы то ни стало найти своего бывшего мастера по режиссуре Арсения Павловича Авдеева. Может, у него есть какая-нибудь работа? Авдеев уже несколько лет не преподавал, ставил стриптиз-шоу и устраивал презентации солидных фирм. Совмещал прибыльное с приятным.
Еще одного нужного телефона не оказалось в Юрином блокноте, но он знал, как действовать. Позвонил бывшей однокурснице Вере Сатраповой. Во время их учебы она была с Палычем в интимных отношениях и не делала из этого секрета.
— Юрка! Ты с какой планеты свалился? Недавно вспоминала о тебе. Может, пообедаем вместе?
Он сослался на неотложные дела, не признаваться же ей, что влачит жалкое существование, проедает мамину пенсию.
— Как жалко! — расстроилась Вера. — Так хотела тебя увидеть.
— Еще увидимся. В одном городе живем.
— Ну да, — упавшим голосом подтвердила она, а потом добавила: — Видишь ли, у меня новая работа, и я в скором времени уеду за границу…
— Ты работаешь по специальности?
— В некотором роде.
Он не стал вдаваться в подробности, а только спросил, как ему найти Авдеева.
— О, это очень просто! Кафе «У Ленчика» знаешь? Палыч бывает там ежедневно с двух до четырех.
Арсения Павловича Соболев увидел еще на подходе к «Ленчику». По случаю теплого майского солнышка из кафе вынесли столики — за одним из них в полном одиночестве пил кофе Авдеев. Юре показалось, что Палыч не очень удивился его появлению, будто они договорились о встрече заранее.
— Как дела, коммерсант? — сощурил свои серые холодные глаза Авдеев и потер указательным пальцем кончик носа. Одет он был в яркий желто-синий спортивный костюм, и его длинные белые волосы, собранные в «хвостик», маскировали возраст. А было ему уже сорок пять, и он напоминал стареющего рок-музыканта.
Юра в двух словах поведал о своих делах и спросил насчет работы.
— Я завязал с работой, Юрочка. Теперь я — рантье. Сижу вот «У Ленчика», пью кофе, курю. — Палыч артистично затянулся и выпустил длинную струйку дыма в небо.
— А как же презентации? — упавшим голосом произнес Юра. Он до сих пор робел перед бывшим учителем и обращался к нему на «вы». — Вы больше ничего не ставите? — Юра не понимал, как человек с талантом и возможностями может превратиться в рантье.
— Презентации выходят из моды, Юра. Народ погулял в свое удовольствие и угомонился. — В это время сладкая мелодия разлилась с небес, и два голоса, мужской и женский, взахлеб принялись рекламировать стиральный порошок «Тайд» и зубную пасту «Бленд-а-мед». На суровом лице Авдеева промелькнула улыбка. — Слышишь? Вот они, мои денежки! — И, с удовольствием наблюдая растерянность бывшего ученика, Авдеев опять затянулся, хитро прищурив один глаз, а потом разъяснил: — Я взял на год в аренду городской радиоузел. Само собой — для рекламы…