Анатолий Ковалев – Последняя акция (страница 46)

Мать потом долго искала его по всему дому, а на дочь и подумать не могла. Галка надевала его по ночам, когда все ложились спать. Она прятала кольцо в рамке одного из своих натюрмортов. Но вскоре кольцо ей надоело, и она забыла о нем, не вспомнила даже, когда уезжала учиться в Калапаевск…

Буслаева отошла от окна и еще раз вгляделась в свои детские творения. «Вот он», — узнала она. На цветастом подносе — стакан с молоком, глиняный кувшин, черный хлеб и головка чеснока. Она перевернула картину и с помощью пинцета для выщипывания бровей достала бабкино колечко. Кольцо с изумрудом не влезло даже на мизинец.

— Разжирела, Галка, — сказала она и заплакала… Она оставила его на столе рядом с запиской и вылезла в окно. Опять подошла к колодцу и заглянула внутрь.

— Эй ты, там! — тихо позвала она кого-то, и кто-то гулко ответил ей с черного «экрана».

Она вдруг резко отстранилась, подумав: «Зачем поганить воду?» — и медленно побрела к сараю, где вечером доила корову…

Корова Зорька оглашала округу одиноким протяжным рыданием.

— Че это, Ген, Зорька наша мычит? — всполошилась среди ночи Серафима Ивановна.

— Покойника чует, — не просыпаясь, ответил зоотехник Буслаев, а через минуту вдруг вскочил и бросился в сарай…

Их разбудил телефонный звонок.

— Кого? — не поняла спросонья Полина Аркадьевна, потом позвала: — Юра, тебя.

— Жив еще, курилка? — услышал он в трубке знакомый голос Блюма.

— Сам ты курилка! — ответил Соболев, протирая глаза. — Как ты узнал, что я здесь?

— Очень трудно было догадаться! — с наигранным притворством воскликнул Михаил и заговорщицки добавил: — Тебя можно поздравить?

— С чем? — не понял Юра.

— С Днем мелиоратора, дурья башка! Я ведь по голосу слышу, что дело уже сделано.

— Ах, вот ты о чем? Ну, допустим…

— Юрик, я даю тебе пятнадцать минут, чтобы собраться с мыслями, одеться и позавтракать. — Соболев понял, что Миша уже не шутит. — И скажи «своей», чтобы хорошо тебя накормила, мы уедем на весь день

— Куда?

— На Кудыкину гору! — отрезал Блюм, и Юра вспомнил, что телефон могут прослушивать. — Без меня больше ни шагу! Понял? И «свою» предупреди, чтобы поменьше шастала. Мы их здорово напугали — они заметают следы. Вчера убили Преображенскую.

— Не может быть! — не поверил Соболев.

— Теперь все может быть, Юрик… Короче, я через пятнадцать минут подъеду с ребятами Жданова, жди!

Полина успела только разогреть вчерашнюю утку, как ворвался взъерошенный Блюм.

— Ты готов?

— Сядь и успокойся! — приказал ему Соболев. — У тебя избыток активности — я так могу подавиться и умереть. Полечка, дай Мише утиную лапку.

— Да я сыт, — возразил Блюм, но было уже поздно.

— Ешь и молчи! — снова приказал Юра, а Миша только таращил глаза, не узнавая друга.

— Что вы с ним сегодня ночью делали, Полина Аркадьевна? Он будто неделю голодал!

— Бестактный вопрос, между прочим! — возмутился Юра, но тут же успокоился. — Впрочем, Михаил Львович у нас никогда не отличался тактом.

Полина Аркадьевна при этом загадочно улыбалась.

— Да что происходит, товарищи? — недоумевал Блюм.

— Ничего особенного, — объяснила наконец она, — просто мы решили пожениться.

— Когда?

— Сразу же после твоего звонка.

— Ага, — погрозил им пальцем Блюм. — А потом скажете, что я во всем виноват?..

Решили сначала заехать в лагерь. По дороге Соболев рассказывал свои вчерашние приключения. Как только он дошел до того места, когда увидел перед подъездом Маликовой гранатовые «жигули», Блюм его перебил:

— Ты разглядел, кто был в машине?

— Да.

— Лысый там был?

— Да.

— Фоторобот сможешь составить?

— Зачем? Я его и так прекрасно знаю.

— Кто он? — закричал Миша.

— Что ты так орешь?! — возмутился Юра.

— Прости. Это очень важно — он опасный преступник!

— Ты не шутишь? Ведь это Галкин шофер — Алексей Федорович.

— Черт! — Блюм хлопнул себя по лбу. — Ну конечно! Как я сразу не догадался? Постой-ка! Как, ты сказал, его зовут?

— Алексей Федорович.

Блюм достал из кармана свой блокнот.

— «Лузгин Алексей Федорович», — прочитал он.

— Фамилию я не знаю. Буслаева всегда звала его по имени-отчеству.

— Ребята, срочно свяжитесь по рации со Ждановым, — обратился Миша к двум сидящим в машине милиционерам. — Вадик! Слушай меня внимательно, — кричал Блюм. — Соболев опознал лысого. Это Лузгин Алексей Федорович, шофер Буслаевой, ранее шофер Максимова.

— Прекрасно! Значит, у нас в кармане его фотография, — сразу сообразил следователь. — А теперь слушай меня. В горисполкоме в 1988 году работали восемь человек с инициалами «А. А.», ведь мы не знаем точно, это имя и фамилия или имя и отчество. Из них только двое имели отношение к отделу культуры и к проведению Дня города, но вот незадача — один, Андрей Анисимов, умер два года назад, а второй — Аркадий Абрамович Закс — с девяносто первого года в Израиле!

— Значит, не там ищем, — заключил Миша. — Из дневника не следует, что он работник горисполкома.

— Согласен. Будут еще новости — выходи на связь.

Блюм отдал рацию старшему лейтенанту и наткнулся на удивленный взгляд Соболева.

— Ты что?

— Миша, при чем здесь День города?

— А что случилось?

— Ничего. Просто до девяносто первого года День города ставил Авдеев.

— Ставил? Его что, ставят?

— Здрасьте — приехали! Как и любое массовое зрелище.

— А как зовут твоего Авдеева?

— Арсений Павлович.

— Арсений Авдеев? «А. А.»! Юрка, ты — сокровище! Теперь все сходится! — Наступила очередь Блюма рассказывать.

— Ты можешь считать меня экстрасенсом, телепатом или еще каким-нибудь шарлатаном, — заявил вдруг Соболев, — но я знаю, что Авдеев показывал Максимову в июне 1988 года и чем так его огорчил.