Анатолий Ковалев – Последняя акция (страница 40)

— Хоть бы подсказал что-нибудь, — развел руками Вовка Осьминский.

И даже на Соболева никто не смотрел с надеждой, как раньше, потому что и его наработки — немыслимое дело — Авдеев зарубил!

— Да вы что, дурачки, ничего не поняли? — вмешалась прозорливая Линка Кораблева. — Да ведь ему это выгодно — уйти из института, хлопнув дверью!

— На что ты намекаешь? — прищурилась Сатрапова.

— На то, что он хочет сорвать показ лучшей группы! Вы, мол, хотели, чтобы Авдеев ушел, так получайте фигу вместо долгожданного спектакля!

— Он на такое не способен, Лин, — выпучил свои добродушные глаза Вовка Зеленин и быстро захлопал ресницами. — Ты малость перебрала.

— Очень даже способен, Вовочка! — не унималась Кораблева.

— Можно подумать, ты его знаешь лучше всех! — не замедлила вставить Сатрапова.

— Извини, Вера, ты меня неправильно поняла — я не оспариваю твоего несомненного права на Палыча в постели! Но и тебя он когда-нибудь подставит, как теперь хочет подставить нас!

— Ну, знаешь! — Лицо Верки исказилось, что предполагало нескончаемый поток брани, но она как-то растеряла все слова и пулей вылетела из аудитории, хлопнув дверью.

— Она обо всем доложит Палычу, — предостерегла Жанна.

— И хрен с ней! — буркнула Кораблева.

— Надо работать, — наконец высказался Соболев.

— Бесполезно, Юра, — не унималась Лина, — даже если мы сотворим чудо, он все равно зарубит или вообще не придет. Ему — нож в сердце этот показ. Неужели не ясно?

И они сотворили чудо. То самое чудо, которое от них и ждали. Сотворили чудо за два дня и три ночи, что оставались до показа. Первую ночь Юра писал сценарий. Но каково было всеобщее удивление, когда наутро принес свой сценарий еще и Вовка Осьминский. Из двух сценариев сделали один, и Юра, взяв бразды правления в свои руки, начал выстраивать весь спектакль «по Авдееву». Пять лет учебы у Арсения Павловича не прошли для него даром — шло как по маслу. На сей раз они даже успели прогнать все от начала до конца и выспаться в последнюю ночь перед показом.

Как и было условлено, явились за два часа до выступления, чтобы предстать перед судом мэтра. Перед самым страшным судом! После мэтра — море по колено! Но Авдеев не пришел ни за два часа, ни за час, ни за пять минут до начала. «Жестокий гений», — вспомнил Юра слова Преображенской. Кораблева во всем оказалась права. Аудитория заполнялась зрителями. Явилась комиссия в составе пяти человек. Председатель комиссии Феоктистова, злейший враг Авдеева, преподаватель сценарной композиции, пришла за кулисы — видно, тоже догадывалась о зловещих планах мэтра.

— Почему не начинаете? — обратилась она к Жанне как к старосте.

— Ждем своего мастера, — объяснила та.

— А вы готовы к показу?

— Готовы.

— Тогда пятнадцать минут ждем вашего мастера, а потом начинайте.

Она даже не сказала «если не придет — начинайте», а значит, была уверена, что не придет. Все переглянулись — настроение на нуле. На Верке Сатраповой лица нет — сидит, не шелохнется.

— Так дело не пойдет! — посмотрев на кислые рожи сокурсников, заключил Вовка и стал выделывать за закрытым занавесом клоунские номера, какими потчевал зрителей в своем цирке. Постепенно шум в зале стих оттого, что из-за кулис несся дружный хохот студентов пятого курса. Зная «авдеевские прибамбасы», смех из-за кулис восприняли как начало представления. Но все было совсем не так. Пока зрители и комиссия удобно устраивалась в зале, артистов на сцене не оказалось. Вышел Осьминский и пригласил всех покинуть помещение, так как «Праздник» (тема курсового) начнется у парадного входа в институт.

И он начался от парадного входа и вылился в коридоры института. Это напоминало карнавальное шествие. Закрутилась такая карусель, что уже непонятно было, где артисты, где зрители, где комиссия — в «Празднике» участвовали все. Эта масса народа, попутно обраставшая любопытными, еле поместилась в аудиторию, а аудитории не стало. Вместо привычного зрительного зала — столы буквой «п», как на свадьбе или поминках. Комиссия растворилась, зрители исчезли — все становились участниками то ли свадьбы, то ли поминок, а скорее всего, того и другого одновременно. Иди объясняй каждому, что Соболев написал «поминки», а Осьминский «свадьбу», а потом Юрка взял и все это объединил в одно иррациональное действие с театром теней и веселыми играми, так что всех бросало от смеха в слезы, от слез в поросячий визг. И окончилось все недоразумением — повода-то, оказывается, не было, а мы вот погуляли.

Когда зрители покинули зал и они остались «один на один» с комиссией, вошел Авдеев. Таким бледным его еще никогда не видели. Верхняя губа у мэтра дергалась — нервный тик.

— Сейчас что-то будет! — шепнул Вовка.

Слово взяла Феоктистова.

— Порадовали вы нас, ребятки. Порадовали сегодня, как никогда, — начала она, но в аудиторию заглянули первокурсники-дневники.

— Можно мы столы свои заберем?

— А завтра нельзя?

— У нас еще занятие.

— Какое? — посмотрела Феоктистова на часы.

— Обсуждение «Праздника» пятикурсников. — Их вошло человек десять, совсем еще юных девчонок и мальчишек, и каждый из них счел своим долгом поблагодарить: — Спасибо вам за «Праздник».

— Вот видите, — продолжила Феоктистова, — уже есть чему у вас учиться. И это неудивительно. Хотя некоторые до сих пор удивляются: как это, заочная группа и достигла такого мастерства? Пять лет мы следили за вами, и с каждым показом вы поднимали планку все выше и выше. А сегодняшний спектакль ценен еще тем, что вы проявили максимум сплоченности и самостоятельности. На моей памяти это первый случай, а я в институте уже — слава Богу — около двадцати лет, когда студенты «показываются» без мастера! — дошла она наконец до сути, хотя вся ее речь от начала и до конца была направлена против Авдеева. — И поэтому сегодня комиссия впервые делает исключение и сообщает результаты не мастеру, а группе. — И тут Феоктистова, ко всеобщему удивлению, обратилась не к Жанне Цыбиной, старосте группы, а к Юре Соболеву. — Комиссия единодушным решением выставила вам «отлично» за сценарную композицию и «отлично» за режиссуру!

В другой ситуации они бы запрыгали, как дети, и стали обниматься, но за спинами членов комиссии белело искаженное лицо Арсения Павловича, того, кому они были обязаны каждым своим успехом, и этим последним тоже. Их мэтра, которого они звали гением, выставили из института при их молчаливом согласии, они не поддержали его попытки «хлопнуть дверью» — сорвать показ и теперь оказались в самой постыдной роли. Мэтра «опускали» все ниже и ниже, венчая лаврами их.

— Нам очень жаль, что приходится с вами расставаться, — заканчивала свою речь Феоктистова. — Думаю, эта потеря будет ощутима для всего института, ибо такие имена, как Юра Соболев, Лина Кораблева, Вера Сатрапова, Жанна Цыбина, Володя Осьминский, сейчас на устах у всех, а это значит, что мы выпускаем незаурядных мастеров! С нетерпением ждем ваших дипломных работ, ребята!

И уже при выходе комиссии из аудитории председатель обратилась лично к Соболеву, опять же при Авдееве:

— Юра, меня поразили сегодня сценарные ходы в вашем представлении. Если вы не возражаете, я их использую для примера в своем теоретическом курсе?

— Конечно, конечно, — согласился Соболев, все больше краснея под пристальным взглядом мэтра.

Речь Арсения Павловича была коротка. Он один сидел — все стояли.

— Впервые в моей практике я не видел показа группы, а слышал — стоял за дверью и не смел войти, так как входить во время показа здесь не принято. А так как я не видел работы своих студентов, то, естественно, оценок выставить не могу. — Он встал и навсегда покинул здание института, а приготовленные уже зачетные книжки возвратились обратно в карманы и сумки.

— Совсем озверел, Палыч! — процедила сквозь зубы Жанка.

И даже Верка Сатрапова не побежала его догонять…

— Я как-то не придавал этому особого значения, — признался он Кораблевой, — мне тогда казалось, что я больше зол на Палыча, чем он на меня!

— Юрка, ты ребенок, право! — засмеялась Лина. — Посмотрите на героя. Он был зол! Да ты хоть знаешь, что такое злость? А что такое зависть? А ведь он тебе завидовал!

— Кто? Авдеев? Ты с ума сошла!

— Болван! Ты к пятому курсу перерос его, и это всем было очевидно, кроме тебя! Поэтому не жди от него ничего хорошего — Палыч такого не прощает.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь. Вспомни. После того как мы защитились и собрались опять у тебя, в том же неизменном составе, все уже утряслось, никто ни на кого не обижался. Я тогда опоздал, и Палыч мне крикнул: «Подставляй ладони!» Я подставил, а он налил в них «Амаретто» — пришлось все быстро выпить! И будто ничего не было. После этого мы не раз встречались с ним, сидели в кафе… Один раз он использовал меня для своей презентации…

— В качестве кого?

— В качестве «утки» — отвез меня на киностудию, одел в смокинг и снял на фоне Эйфелевой башни — я от имени французской общественности поздравлял презентующихся с презентацией, естественно, на французском…

— Иными словами, украл твой сценарный ход и использовал тебя в массовке — замечательно!

Юра задумался и припомнил:

— Он тогда обещал взять меня в ассистенты, но так как я участвовал в розыгрыше, то не мог никому показываться на глаза.

— Вот видишь, какая тонкая мотивировка. — Лина закинула ногу на ногу и закурила. — Отчего же он не взял для этого какого-нибудь студентика из театрального? Там ребята не хуже тебя знают язык. Ах, ну да, ведь им надо платить! А тебе-то он наверняка ничего не заплатил?