Анатолий Ковалев – Последняя акция (страница 21)

— С кем ты живешь, сволочь? — получил он по спине кулаком. Ни слова не говоря, Миша толкнул ее, и Лика отлетела метра на два, приземлившись на пол. Она стала биться головой об пол, захлебываясь в рыданиях. Блюм не обращал на нее внимания — он давно привык к истерикам жены.

— Я ухожу, — тихо вымолвил он. Она замолчала. Тогда он добавил: — Навсегда.

— Ми-мишенька, — заикаясь, как ребенок, растирая по лицу слезы, выдавила она, — Ми-мишенька, ми-миленький! — Она подползла к нему и принялась целовать его руки. — Не бросай меня, Мишенька!

С Ликой Свидерской его познакомил Соболев. Это случилось поздней осенью восемьдесят седьмого года, во время выездного семинара. Подобные мероприятия иногда играли большую роль в судьбе человека. Особенно когда жена комсомольского вожака бьется в конвульсиях, вырывая у него из рук чемодан. «Опять комсомольская учеба? Пьянка и трах — вот что это такое! Я подам на развод, когда ты вернешься!» А что мог сделать вожак? Он подчинялся дисциплине.

Юра знал Свидерскую еще по рабфаку, она готовилась поступать на исторический. Белокурая голубоглазая евреечка, миниатюрная, хорошо сложенная, она имела необыкновенный успех у мужчин. Ни одна вечеринка не обходилась без Лики. Юра немного робел перед ней. Романтик от природы, он был склонен идеализировать любую девушку, в особенности такую красивую.

Однажды Лика предложила ему вместе прогулять занятия. Они забрались на крышу двенадцатиэтажного дома, и она целый час читала ему свои стихи. Это была занудная поэма о Варшавском гетто. Почему она тогда выбрала именно Юру? Может, почувствовала, раскусила в Соболеве благодарного слушателя? Он же не столько слушал ее стихи, сколько любовался белокурыми локонами, рассыпающимися на ветру.

Она не стеснялась никого и ничего. Они часто бродили по многолюдным улицам, взявшись за руки, и Лика громко читала стихи. Она как бы бросала вызов обществу, ведь стихи отдавали антисоветчиной, но Свидерскую никто не арестовывал. То ли поэзия Лики была чересчур безликой, то ли она еще не достигла диссидентского совершеннолетия.

Дальше стихов дело у них не заходило, и, возможно, поэтому Соболев в конце концов ей наскучил.

Он встретил ее через шесть лет, на пленуме горкома, и светлый образ тут же померк. Свидерская превратилась в несгибаемого борца за коммунистические идеалы. Стихи она теперь писала только по праздникам. Выражалась вульгарно. И, кроме всего прочего, никак не могла скрыть своего необузданного влечения к мужчинам. О ее любовных похождениях уже слагались легенды.

Кто первым предложил на том семинаре сыграть комсомольскую свадьбу? Об этом история умалчивает. И почему выбор пал на замужнюю Лику и женатого Мишу? Потому ли, что оба считались сердцеедами, или по национальному признаку? Так или иначе, веселье выдалось на славу. Обильные возлияния сопровождались скабрезными пожеланиями молодоженам. Поцелуи под «Горько!» были страстны и продолжительны. К трем часам ночи «новобрачные» возбудились до такой степени, что присутствующие почувствовали себя неловко и поспешили удалиться.

«Вчерашним балом правила Похоть», — сказал наутро Соболев. «Ты не сильно ей поддался, дружище, — рассмеялся в ответ Блюм. — А я вот, кажется, развожусь…» — «Так — сразу?» — «А чего тянуть? Такие бабы на дороге не валяются!»

Его даже не смущали многочисленные Ликины романы. Он мечтал о такой жене, о свободной любви и чтобы никакой ревности.

Но Миша просчитался, подвела психология. Оказывается, и похотливая женщина может быть ревнивой. Ликина ревность постепенно переросла в болезнь.

— Не бросай меня! — плакала она. — Я ведь никому не нужна такая, даже матери!

Миша молчал. Он набил полную сумку бумагами и еле застегнул молнию. И тут увидел на полу рядом с сумкой запечатанный конверт. «Откуда он взялся?» — спросил себя Блюм. На конверте он прочел свой адрес и фамилию. Текст был отпечатан на машинке.

— Сегодня утром вытащила из почтового ящика, — пояснила, всхлипывая, Лика, — и бросила в твои бумаги.

Он распечатал конверт и прочитал одну-единственную фразу, также отпечатанную на машинке: «Все девочки — на совести Соболева!»

— Завтра покажешься психиатру! — резко приказал он. Лика согласилась, кивнув головой. — Назначит лечение — будешь лечиться! Положит в клинику — ляжешь! Понятно?

— Я все сделаю, Мишенька! Только не уходи!

— А бумаги я увезу в офис — так будет спокойней! — Он вытащил сумку в коридор.

— Не уходи, — жалобно попросила она.

— Мне надо работать! — оборвал он ее.

— Опять будешь ночевать в лагере? — всхлипнула Лика.

— Откуда ты узнала? — удивился Миша. — Следишь за мной?

— Буслаева сказала. — Она никак не могла перестать плакать. — Я звонила ей на днях…

— Мы там вдвоем с Юрой Соболевым, — начал оправдываться Блюм. — Сходишь к психиатру — позвонишь мне в лагерь. Хорошо?

Она опять кивнула. Он поцеловал ее, как покойницу, в лоб и закрыл за собой дверь.

Только в полдень Юра добрался до лагеря.

— Тебе с утра звонил какой-то мужик, — сообщила Тренина. — Я сказала, что ты скоро будешь, хотя, грешным делом, подумала, что сбежал!..

На столе его ждала очередная Мишина записка: «Юрка — ты сволочь! Заставляешь меня волноваться! Есть много нового! Из лагеря — ни на шаг!» По тому, как аккуратно была заправлена Мишина постель, Юра понял, что друг его не очень-то волновался. «Что за мужик мне звонил? — размышлял Соболев. — Телефон я давал только Гиви и Парамонову. Если бы звонил Гиви, то Лариса непременно обратила бы внимание на акцент. Значит — Парамонов!» Его догадка подтвердилась через полчаса, когда на пороге возникла тучная фигура Андрея Ильича.

— Не ждал в гости? — пробурчал он.

— Кофе будете? — заискивающе спросил Соболев.

Не удостоив вниманием Юрино предложение, Парамонов уселся на стул.

— Не суетись, — попросил он и, оглядев невзрачное помещение, резюмировал: — Я вижу, ты успокоился. И хочешь убедить меня, что в этой дыре делают деньги?

— Ничего лучше я не нашел, — развел руками Юра. — Чем эта дыра хуже любой другой?

— Мне все равно, в какой дыре ты сидишь, мне нужны деньги! Мне все равно, где ты их возьмешь. Хоть грабанешь банк! Но делай что-нибудь! — Парамонов говорил резко, однако голоса не повышал. — А пока что мы таскаем покойника за ноги!

— Жаль, что я не вор и не убийца! — посетовал Соболев, глаза его увлажнились. — Или, на худой конец, шулер!

— Дурак ты! — бросил ему Андрей Ильич. — Был бы ты «катала» — я бы долго с тобой не разговаривал! Повел бы на склад, набрал бы товара под твою расписку, оставил бы в залог твой паспорт, а дальше уже менты с тобой бы разбирались! Накрутили бы тебе срок!

— А кто вам сказал, что я бы согласился на это? — Юра посмотрел на Парамонова широко раскрытыми карими глазами.

Прамонов рассмеялся.

— Наивный ты парень! — И ласково добавил: — Не согласился бы — мои ребята тебя немного бы помучили. С сегодняшнего дня опять пойдут проценты! — Он встал и направился к выходу, но на пороге обернулся и произнес слова, поразившие Соболева: — Я приехал, чтобы предупредить тебя о серьезной опасности. Есть люди, готовые уплатить твой долг. Что они потребуют от тебя взамен, я не знаю, но догадываюсь. Ты им мешаешь… — И с этими словами он вышел, а Юра еще долго сидел в оцепенении.

К ужину приехал Блюм. Он ворвался в лагерь как смерч, сметая все на своем пути.

— Голодный, что ли? — крикнул ему Соболев. Он сидел на скамейке возле столовой, а Миша, не заметив приятеля, пробежал мимо. — Иди поешь, пока не закрыли.

— Да Бог с ним! У меня куча новостей! — размахивал своими ручищами Блюм.

— У меня тоже, — вздохнул Юра. — Только дома даже кофе нет. Советую не ерепениться и отведать местной овсянки на маргарине времен оккупации.

— Какой оккупации? — не понял Миша.

— Фашистско-германской, — убитым голосом пояснил Соболев.

— Тьфу ты! — плюнул Миша и направился в столовую.

Юра остался ждать его на скамейке. Овсянку Блюм, видимо, проглотил всю целиком, потому что через пять минут уже сидел рядом с Соболевым.

— Я не удивлюсь, — начал он, — если вдруг окажется, что и Преображенскую Анастасию Ивановну, заведующую массовым отделом Дворца культуры профтехобразования, ты тоже хорошо знаешь.

— Знаю, — подтвердил Юра, — и что с того?

— А то, что у нее вчера пропала дочка! — Миша закурил.

— Черт! — ударил кулаком по скамейке Соболев. — Опять средь бела дня?

— И того лучше — в час пик, когда толпы народа возвращаются домой! Такая наглость просто обезоруживает.

— И опять никаких следов? — Юра заранее схватился за голову.

— Нет уж, на этот раз наследили, голубчики! — Блюм достал из кармана блокнот и просмотрел свои записи. — Во-первых, я определил точное место похищения девочки — улица Фрунзе, возле дома номер двадцать шесть, установил приблизительное время похищения, а люди Жданова по горячим следам опросили местных жителей. Человек пять, по крайней мере, видели вчера в этот час и в этом месте ВАЗ двадцать один ноль шесть цвета «гранат».

— Я в этом ничего не понимаю, скажи проще. «Жигули», что ли?

— Они самые. В машине сидели трое мужчин! Трое! Понимаешь? — Миша от волнения размахивал руками. — Значит — не маньяк!

— Это еще ничего не значит! — возразил Соболев. — Откуда известно, что это именно та самая машина?

— Мальчик десяти лет видел с третьего этажа, как девочка в шортах и в желтых тапочках — точное описание Маши Преображенской — садилась в машину! Мальчик ждал с работы родителей и поэтому внимательно рассматривал улицу. — Миша перевел дыхание, затянулся и, выпустив неровную струю дыма, продолжил: — Мужчину, который разговаривал с Машей, мальчику было плохо видно из-за деревьев, к тому же тот все время стоял к нему спиной, но, несмотря на это, он разглядел на голове у мужчины синюю бейсболку. Примечательно то, что наш маленький свидетель видел Машу, еще когда она входила во двор дома номер двадцать семь. Внешность у девочки достаточно яркая и запоминающаяся. Так вот, «жигули» уже тогда стояли там. Они дождались, когда Маша выйдет, и тут ее сцапали. Вернее, все опять же выглядело достаточно мило. Тип в бейсболке перекинулся с девочкой несколькими фразами — и та села в машину. При выезде на улицу Восьмого марта машина повернула налево, то есть по направлению к дому Преображенской. Возможно, тип в бейсболке предложил подвезти ее домой…