Анатолий Королев – Поиск-80: Приключения. Фантастика (страница 20)
Загаев задавал обычные протокольные вопросы: в какой исправительно-трудовой колонии отбывал наказание, сколько судимостей, по каким статьям?
— А что вы делали в Лозовой? — и опять начались вопросы-ответы. — Так, гулял. С кем? Как ее, этой Верки, фамилия? Да, конечно, на что она, фамилия. Ну а адрес? И адрес не запомнил? Это уже хуже. Ага, в пригороде, значит? Рядом с баней?
— Посочувствуйте, гражданин следователь, — взмолился Саманюк, — четыре года бабы путем не видел!
— Что так?
— Ха! Колония-то мужская. Вот если б смешанная была…
— Но вас же освобождали на стройку народного хозяйства.
Усмешка Саманюка застыла. Но он быстро сориентировался, опять улыбнулся простецки:
— Э, я уж забыл про то. Как миг единый пронеслась моя «химия».
— В каком году?
— Кажется, в семьдесят первом. Или в семидесятом. Да что, пару месяцев повкалывал как проклятый и возвернулся. Добро еще, что без «раскрутки».
— То есть не добавили срок?
— Да за что?!
— И верно, за что вас вернули в колонию?
— По пьянке вышло… Эх, неохота и вспоминать…
— Но все ж вспомните, пожалуйста. Так за что?
— Там строгости, гражданин следователь, там следили — будь здоров! Чуть какая малость, за шкирку и в ИТК.
— Это где такие ужасы? В каком городе?
— Туфтовый такой городишко, название вроде рыбного. Или лошадиного. А, Седлецк! Вспомнил.
— Худо у вас с памятью, Саманюк.
— Мне ни к чему память-то. Не в институт поступать.
— Не в институт, в другое место. Так за что вернули «с химии»?
— Говорю, по пьянке. С получки выпили с корешем, уснули на вокзале. Просыпаемся вечером. Башка трещит, время позднее, в общежитие на поверку надо, там у нас строго. Что делать? Ну, поперлись домой. Мимо гаража идем, кореш и говорит: давай, говорит, возьмем машину для скорости, чего пёхом эку даль топать. Вот, с гаража сдернули мы серьгу… то есть замочек сняли, «газик» завели и поехали. Ну, думаем, теперь порядок, успеем к поверке. Улицы три-четыре проехали — бац, бензин кончился. Н-не повезло! Так и ушли в общежитие пёхом. Думали — сойдет. Оно и сошло бы, да нас сторож у магазина приметил. Я ж говорю, за ерунду пострадал.
— Как фамилия вашего соучастника?
— Не помню. Вы правильно заметили, память у меня паршивая. Звать Федькой, а фамилия мне ни к чему.
— Вам все ни к чему.
— Молодой еще, перевоспитаюсь. Я, гражданин следователь, политзанятия всегда посещал…
— А толку?
Можно было отправлять его в камеру.
Пятого мая Загаев приехал в исправительно-трудовую колонию. Два дня изучал дела, беседовал с оперуполномоченным, начальником отряда. Оказалось, что в этой же колонии был в заключении Машихин-Чирьев. Здесь же досиживал срок «кореш» Саманюка по угону машины Фаат Габдрахманов. Все зовут его Федькой. Срок у него пять лет. По словам начальника отряда, Габдрахманов в обращении резок, нарушает режим, завистлив, характер неуравновешенный.
— Вечно он чем-нибудь недоволен, всюду мерещится несправедливость. Повара ругает — мяса в суп мало положил, другим больше. Бригадира — дешево смену расценил, другие деньги гребут. На завхоза рычит, почему заставляет в бараке уборку делать, когда другие «койки давят».
— Что с «химии» несправедливо вернули, не жалуется?
— Нет, не слышал.
— Он где сейчас?
— На работе. Только что мастер звонил — курит Габдрахманов в неположенном месте, грубит.
— Вызовите его к оперуполномоченному для беседы о нарушениях.
Габдрахманов вошел с видом человека, которого побеспокоили по пустякам. Встал боком, держась за ручку двери. Казалось, сейчас выругается и уйдет. Сказал: «Вызывали?» — и глянул исподлобья. Велели сесть — не сел, а присел на стул: дескать, говори, начальник, да я пойду.
— Габдрахманов, вы часто нарушаете режим, грубите. Курите в неположенном месте.
Глядит выжидающе: ну, чего дальше? Голова у Габдрахманова круглая, серая от короткой стрижки, лоб широкий и низкий. Глазки маленькие, колючие, злые: ты мне, начальник, хоть кол на голове теши, а я все равно тебя… это самое… понял?
— Как же так? — говорит оперуполномоченный с положенной по инструкции вежливостью. — Нарушать режим никому не дозволено.
Молчит, глядит: ну, нарушаю, и что? Срок кончится — все равно отпустите, и с нарушениями.
— Вам, Габдрахманов, предоставлена возможность честным трудом и поведением искупить вину, — скучновато внушает оперуполномоченный, — а вы не желаете встать на путь, ведете себя вызывающе. Так нельзя. Другие соблюдают режим, честно трудятся…
— Другие больше нарушают, да их не видят! Габдрахманов, Габдрахманов, всегда Габдрахманов, а другим можно, да?!
— Кто другие, например, нарушают?
— Не знаю, вы глядите — кто, вы на то поставлены.
— Вам оказали доверие, направили на стройку народного хозяйства. Вы доверия не оправдали. Как же так, а? Почему, находясь на стройке, допустили новое нарушение?
— Ничего не допускал, другие больше…
— Не о других, о вас разговор. Вот расскажите, почему вас вернули в колонию?
— Почему, почему… Пьяный был, машину брал…
— Точнее сказать, угнали чужую машину. С какой целью?
— Ни с какой ни с целью… Говорю, пьяный был, на вокзале спал. Проснулся, гляжу — время много, на поверку бежать надо. С вокзала выходил, машину брал… ну, угнал, по-вашему.
Габдрахманов смотрит на дверь: и чего начальник «резину тянет»?
— Сколько вас было, когда машину угоняли?
— Сколько, сколько… Ну, двое.
— Кто еще?
— Мишка. Фамилию не знаю.
— Саманюк?
— Не знаю.
Загаев разложил на столе четыре фотографии.
— Посмотрите, Габдрахманов, кто из них ваш соучастник?
Габдрахманов что-то заподозрил. Перестал торопиться, переключился на «ленивое равнодушие», вытянул шею к фотографиям.
— Вот, наверно.
— Как — наверно? Узнаете соучастника или нет?
— Ну, он. Дальше чего?
— Дальше вы сами расскажите.
— Про что?