Анатолий Королев – Инстинкт № пять (страница 40)

— Еще бы! Когда она на миг отвернулась, ты спрыгнул из кроны на землю, Гермесу пришлось запустить руку в кошмарный беспорядок: там сгрудились в кучу серп Кроноса, которым тот оскопил Урана, в мешочке из-под монет лежали в обнимку кровавая плоть Урана и фаллос Дия, перекатывалась из угла в угол голова Медузы Горгоны с волосами из живых змей, гремели громы, блистали молнии, открывались страшные дали мира, полыхали зарницы, а на самом дне пропасти краснел, перепачканный в крови олимпийских богов, таинственный свиток пергамента, обмотанный когда-то вокруг деревянной дощечки, чтобы плыть, а не тонуть в глубине пучин… Когда ты взял его в руку, он ужалил ладонь, словно болотная гадюка.

— Ты забыл, Гипнос, назвать яйцо пестрой кукушки, в котором свернулась Эллада, готовая разбиться о любой камень.

— Я не забыл, а не успел перечислить. Ты выбрал счастливый миг для вторжения в святая святых, недаром тебе послушны потусторонние силы; обняв свиток за горло неотвратимыми пальцами, Гермес мигом домчался с добычей до костра, который сушил мокрую одежду Герсы, и стал бродить по берегу в ожидании развязки.

— Ты забыл упомянуть, что свиток Герсы мог сгореть только в огне, зажженном ее рукой.

— Я умолчал, чтобы насладиться еще раз верностью твоего уточнения, Гермес. Так вот, задуманное тобой свершилось: роковой пергамент сгорел в жарком пламени в мгновение ока. Сгорел дотла! Увидев это, Герса вскрикнула голосом смерти и, подбежав к костру, стала голыми руками разгребать пепелище. Но смогла добыть из огня только лишь тот кусок дерева, табличку с четырьмя молчащими знаками. Тут Герса разрыдалась и стала рвать волосы, ломать руки от горя, и ты, Гермес, уже не склевывал рыбок, брошенных волною на гальку, а бурной чайкой носился над прибоем с ликующим криком победы. Но тут из угольного пепелища вышел огненный ангел и сказал чудовищу: «Утри слезы, Герса, и не скорби. Я послан с вестью, чтобы утешить тебя. Пусть твой свиток сгорел, пусть с ним погибли в огне и дары скорого будущего — четыре Евангелия: от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна. Только знай, они возродятся из небытия, как феникс из пепла, ведь самое первое из Евангелий уцелело. Вот он, исток и сердце Нового мира!» И ангел указал огненным пальцем на латинские буквы, нацарапанные римским гвоздем на той самой табличке из кедра — INRI, — что означает полными словами: Иисус Назарениус Рекс Иудаерум; Иисус Назаретянин Царь Иудейский. «Это и есть главная скрижаль Нового Завета, — сказал ангел, — тетраграмматон, Евангелие от Пилата. А раз уцелела причина, то следствие ее неизбежно, и отражение явится внезапно, словно из ничего, и сотворит событие. Раз сверкает алмазная ось, значит, колесо мироздания должно повернуться и свершить назначенный оборот. Раз бьет из земли чистый источник, значит, Иордан станет купелью крещения, и все четыре Благих Вести вновь будут написаны, и — не тайными знаками Промысла, а еврейскими, греческими и латинскими буквами. И прочитанное молча станет громким в словах. И это верно, как то, что Омега — тень Альфы, что та Альфа поставлена в будущем, потому что из будущего Словом творится мир, и будущее, словно зеркало, стоит перед прошлым, и лишь отражаясь в нем, становится настоящим! Таков порядок вещей в мире зеркальной симметрии. Прощай!» И огненный ангел погас. И Герса спрятала дощечку Христа в сумку из черной овцы, растоптала кострище подошвами сандалий и поспешным шагом направилась прямо к пещере на горе Ида, где скрывалась Афина Паллада с последними богинями. А ты понесся вслед, не решаясь сбросить оперение чайки.

— Постой, — перебил я рассказчика, — у меня все перепуталось в голове, и я сбился со счета смертям. Кто из богов еще уцелел, кроме Гермеса?

— Из великих олимпийских богов в живых остались только семь, не считая тебя и нас, пузатую мелочь Олимпа, которых даже я не упомню… Бог подземного царства Аид, хромоногий бог огня и кузни Гефест с неверной женой Афродитой, которые скрывались в Элизиуме среди мертвых. Злой мальчишка Эрот и, наконец, могучая Афина, под защиту которой собрались последние из богинь: глашатай Зевса — Ирида, богиня мести Фемида и прислужница на великих пирах Олимпа богиня Геба.

— Эй, мужики! Закругляйся!

Огромные бабы в резиновых сапожищах вошли в закуток под трибунами с тяжеленными ведрами и черными швабрами в голых руках.

Мы остались последними на ипподроме.

Но водка еще мерцала на дне моей стопки, и бутерброд с селедкой еще синел на газете под моей рукой, защищая наше скромное право выпить невыпитое, съесть несъеденное. Я вцепился в стакашек, а Гипнос демонстративно ухватил мой бутерброд, и, матюкнувшись, бабы оставили в покое двух алкашей, взявшись хлюпать и сморкать швабрами и тряпкой по полу вестибюля у касс тотализатора.

— Они видят, что ты выиграл, — позавидовал Гипнос.

— Допивай, и уходим, — я толкнул свою стопку к руке запойного игрока.

Но тот впервые сдержался и притормозил выпивать остаток:

— Я еще не поставил точку, Гермес.

— Так ставь поскорее.

— …Поспешной ступнею устремилась Герса на Патмос, где оставила титаниду Метиду в ожидании родов того, кто будет, по изреченному слову, сильнее своего отца. И она успела в самый верный час и точную минуту, потому что Метида уже родила и нянчила на руках свое страшное дитя, которое имело вид отрубленной головы с длинными иссиня-черными волосами. И Метида кормила ее своей грудью, и мужская голова жадно сосала свое млеко, которое тут же проливалось на землю из шеи потоком молока и крови. Но Метида не замечала этого и баюкала мужскую голову, словно младенца. Услышав шаги Герсы, голова открыла глаза и посмотрела на нее взглядом, исполненным пророческой силы. «Кто ты?» — спросила в ужасе Герса и выхватила серп Кроноса. «Я — голова Иоанна Крестителя, — ответил ей ужасный младенец. — А ты не Герса, а Елизавета, что значит Бог есть совершенство. Ты моя будущая мать, которая родит меня уже целиком в назначенный срок от Захария через слово архангела Гавриила». Но Герса медлила поверить ему и сжимала рукоять серпа. «Спрячь свой бесполезный серп, — продолжал говорить ужасный младенец, отвернувшись от материнской груди, — потому что здесь нечего оскоплять. И знай, что отныне пора оскопления кончилась и настало время усекновения. И отныне все твое теряет прежнюю силу, а все мое получает ее». На этих словах младенца сыромятная сумка Герсы из черной овцы разодралась от края до края, как завеса в храме, и из нутра ее выпало наземь тяжкой чередой все содержимое: срам оскопленного Урана и плоть Зевса, голова Медузы Горгоны, шлем Афины, красный от крови, наконец, непобедимое зеркало-щит Архангела и последним — античный космос, холодное яйцо пестрой кукушки, снесенное умирающим Зевсом. И яйцо упало на камень и раскололось с такой силой, что по всей Ойкумене прокатилось землетрясение: от Эллады отпали и рухнули в море Эвбея и Лемнос, трещины прошли по Пелопоннесу, по отрогам Парнаса и Этны, по стенам Аргоса, Афин и Александрии, по хребтам и долинам Фокиды. Порвался кастальский ручей, упали все жертвенники, и даже в Аиде раскололась ладья Харона, потому что мертвых больше не будет. «Начало мира отныне ставится в будущем», — сказал кровавый младенец. На этих словах головы зеркало Герсы развернулось во весь размах морского неба с грозовым шорохом над островом Патмос, и по нему побежали огненные буквы Нового Завета, которые громко читал голос Бога; то были первые слова Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово. И Слово было Бог. И Слово было обещано Богом…» И священный ветер раздувал Герсу, как пламя костра. И по мере того как глас Божий читал эти строки, все фигуры, все вещи, все тени, все лица, предстоящие перед зеркальной амальгамой спасения, превращались в буквы алфавита, которые кротко и молитвенно вливались в глубь Благой вести. И земля очищалась от пролитой крови… Первой слилась с текстом Альфа-Елизавета, последним Омега — кровавый младенец на руках своей матери. На этом зеркало свернулось с бумажным шорохом, как свивается пергаментный свиток, оставив после себя лишь долгое эхо золотых зарниц в небе над Патмосом.

— Пей!

— На посошок, — и Гипнос выпил последний глоток. — Так кончилось время Олимпа. Последние боги попрятались в Тартаре. Оракулы перестали отвечать на вопросы людей. Погасли жертвенники. Исчезли дриады в лесах. Смолкли наяды в источниках и водопадах. Никто больше из смертных не встречал ни в лугах, ни в лесах прекрасных нимф, не слышал смеха танцующих муз в венках из нарциссов и гиацинтов… Попадали все до одной и твои гермы, Гермес.

С этими словами он встал из-за столика, прихватывая напоследок бутерброд зубами, но забыв понюхать йодный ожог на рукаве.

— А где брат твой Танатос, Гипнос?

— Вот он, — и забулдыга кивнул на свою тень.

— А священные атрибуты власти?

— Все при мне, олимпиец, — и Гипнос достал из левого кармана маленький рог козы, а из правого — мятую головку мака.

— Пора! — я застегнул куртку до самого горла.

Мой спутник зябко поднял воротник плаща, готовясь к дождю, и мы спустились с неба на землю.

Вечер набрал густоты ночи. Краски заката еле тлели на западе.

Небо было низким, как брюхо овцы, откуда словно нити скрученной серой кудели до самой земли свесился дождь. Я медлил прощаться.