Анатолий Королев – Инстинкт № пять (страница 39)

— Прожектора! — воскликнул я в отчаянии, пытаясь вспомнить подробности, но Гипнос благоразумно оставил без ответа мой возглас.

— Герса переплыла кипящее море и вышла на берег. Тогда Аполлон отбросил в сторону бесполезный лук и пустой колчан и решился атаковать ее женскую суть, для чего принял облик белого жеребца и пошел на Герсу, как жеребец на кобылу, чтобы покрыть ее сзади.

— Вспомнил! — я перебил рассказчика, — храпя и лязгая алебастровой пастью, где каждый зуб был размером с грецкий орех, жеребец встал на дыбы!

— Наконец-то твоя память очнулась от сна, — усмехнулся Гипнос.

— Но Герса устояла перед чарами аполлоновых ядер и перешла к нападению. Желая унизить Феба своим могуществом, она…

— Она отломила ветку от ливанского кедра, — подхватил мои усилия Гипнос, приветствуя прибой памяти поднятием пустой стопки, — ветку, которая уже почернела от жары, — Герса пронзила ей глаз жеребца и…

— Ветка острием свежего слома вонзилась прямо в правый глаз жеребца, — мой голос ликовал от радости, — прямиком в огромное глазное яблоко. Чмокнув, моя стрела глубоко ушла в зрячий белок, погружаясь в глазное желе. Веки захлопнулись вокруг ветки. Кожица, бешено морщась, обхватила древко. Напрасно! Огромные лошадиные ресницы, сминая друг друга, пытались выпихнуть ветку. Тщетно! Между стиснутых век брызнула кровь. Фонтан ее достиг длины ветки! Взревев от боли, конь свалился на бок и начал кататься по земле, лягая копытами воздух…

— Браво, — Гипнос вежливо поаплодировал моему жару, — ты всегда был красноречив, Гермес. Но, во-первых, такой восторг неуместен там, где место для скорби, а во-вторых, ты забыл про суд мойр. Пронзив через глаз голову Аполлона ничтожной веткой, мерзкая Герса обратилась к мойрам, которых спросила: «Какая смерть лежит на совести лучезарного Феба самым темным пятном?» И мойры ответили хором, что самой вопиющей и несправедливой была казнь Марсия, вся вина которого перед богом состояла только лишь в том, что он прекрасно играл на авлосе — двойной флейте, — чем вызвал жгучую зависть у олимпийца. Тогда бог живьем содрал кожу с флейтиста и прибил ее к сосне на склоне фокидской долины. «Бог безгрешен, — сказала Герса, — а если нет, то он больше не бог, а простой смертный, дела которого должны быть оплачены». И, взяв у мойры Клото из рук веретено всех человеческих жизней, она распорола коня-Аполлона с головы до паха и, погрузив руки в теплый живот, словно в сумку из черной овцы, вытащила на свет все внутренности на съедение рыбам, а затем, ободрав кожу с коня, прибила ее поверх кожи несчастного Марсия к той же корабельной сосне на склоне холма в фокидской долине.

Гипнос переменился в лице и потемнел глазами:

— Иногда, особенно в долгие зимние ночи, которые здесь так холодны и беспросветны, я могу рассмотреть, как она еще сверкает там золотым бессмертным пятном за последней чертой… Порой ее блеск ярок, как свет Геспер…

Застучали частые удары колокола.

— Наконец-то, — оборвал я строй его речи.

Начинался последний десятый заезд.

Стартовая машина выровняла на ходу корпуса лошадей, бегущих в финале.

Судья дал старт.

Наездники рванули поводья, упирая ногами в коляски. Полетела быстрая грязь из-под копыт и колес. Лошади яро помчались сквозь навесы нудного осеннего дождичка. Ожил бабский голос в динамике: «Лидирует крепыш… Сбавил Геракл… сбавила Гризельда… Жребий обходит Крепыша… Сбавил Патент… прибавляет Мадонна…»

Я угадал верную пару — первым пришел мой трехлетка Жребий и выиграл, а второй была — на спор с букмекером — кобыла Мадонна.

— А ты еще в форме, — шлепнул букмекер стопку рублевых купюр на клеенку. Он явно знал меня раньше.

— Целуй мою задницу, — потребовал я проигрыш чести.

— Плачу неустойку, — и толстяк добавил к деньгам двести баксов.

— Эй, Боря! — пытался я остановить уходящую тушу, — по последней.

— Оставь меня, Герман, — махнул тот ручищей, — я уже обоссался от пива.

Официант скучно навис над нами, желая содрать клеенку.

Публика повалила с трибун к выходу. Незаметно наступил вечер. Жокеи заворачивали взмыленных лошадей в конюшни. У касс стояли редкие счастливцы в ожидании выплат. Воронье стало слетаться к дорожкам, поклевать лошадиных ядер. Дождь штриховал воздух мелкими частыми иглами. Мир был недостоин богов.

— По последней! — ткнул грязным пальцем Гипнос в стопку купюр на столе.

Я сделал финальный заказ.

Официант сначала сдернул клеенку, обнажая утлый пластмассовый столик, нахлобучил на голову Гипноса видавшую виды шляпу, которая раньше покойно висела на стуле, и только затем принес две заключительные порции и поставил сироп на голый стол. При этом он явно выделял меня, как бы не замечая моего собеседника. Я дал лакею на чай десять баксов, чтобы он сгинул и не мешал, что тот и сделал с проворством хорька.

— С тобой не церемонятся, Гипнос.

— Я стал проигрывать, Гермес. А здесь в цене только удача.

— Сознайся, я — не Гермес, а ты — Павел Курносов.

— Не сознаюсь, — вставил в прокуренный рот сигаретку рассказчик и зябко кивнул в сторону бегового поля, — видишь, она все еще нам видна.

Я оглянулся — не без трепета и тайного страха… Бог мой! Над темной далью Москвы, чуть слева от шпиля высотки, у метро на Кудринской площади, в дымке дождя тускло тлело золотое пятно на стволе прозрачной сосны в горячем мареве последней черты… Все, что осталось от Аполлона.

— Хочешь, теперь я расскажу, что было дальше?

— Валяй, — и Гипнос поправил небрежно надетую шляпу.

— За Фебом настал час гибели Посейдона. Она пронзила его морским кортиком, и воздух вырвался из раны в резиновой оболочке со звуком: пасссс… Похожим, как две капли воды, на слово, с каким игрок выходит из игры: «пас».

Гипнос погрозил пальцем, но ничего не сказал.

— А Афину Палладу и всех богов, кто собрался под ее эгидой в пещере горы Ида во Фригии, она уничтожила за пятнадцать минут в игре «Терминатор в Элладе» и заработала все максимальные шестьсот очков.

— Что тебя так мучит, Гермес? — спросил он после долгой паузы. — Какие видения бродят в твоей больной памяти? Память богов можно сравнить только с тысячеглазым Аргусом, где каждый глаз ясно видит свою цель. А ты превратился в Циклопа, единственный глаз которого смотрит в одну и ту же точку, пока душа блуждает во мраке.

Я молчал — я сам не понимал своих слов и говорил по долгу, которого не мог опознать.

— Порой мне кажется, что в той околесице, которую ты несешь, мерещится какой-то тайный смысл, и на самом деле ты знаешь если не больше, то столько же, сколько я. Но тогда объясни мне все эти загадки!

Я только пожал плечами:

— Чья-то рука то и дело дергает меня за язык, Гипнос, чтобы поставить в тупик словами, которые я слышу из своих уст.

— Ты пытаешься объяснить то, что нельзя объяснить. Как ты и я, великий Гермес и старый Гипнос, оказались вдруг тут за пустым столом, без слуг и без жертвоприношений, черт знает где? На краю света, на ипподроме в последний день сезона? Стоит только начать задавать вопросы, как мы оба вновь спятим и окажемся в прежней психушке. Не лучше ли верить в то, что есть?

Я отлил ему своей водки в пустой стопарик, и тот благодарно выпил.

— Так вот, мой бедный Гермес. В том, что ты наблевал в мой рассказ, есть одно слово, под которым я могу расписаться. Это слово — игра. Действительно, без игры в том, как погиб Олимп и как мы с тобой уцелели, не обошлось. Но прежде чем настали минуты для той роковой последней игры, ты наконец-то вмешался в ход ужасных событий, Гермес. Ведь ты единственный, кто победил Герсу.

— Я?! — моя челюсть отвисла от удивления.

— Да, ты! Вспомни! После того как утонул Посейдон, неотвратимая Герса вышла из моря у горы Цикорис в Лакониксе и устроила привал на берегу. Она должна была передохнуть перед сражением с могучей Афиной Палладой. Разожгла костер, чтобы высушить мокрую одежду, а сама пошла от берега вверх, к роднику, чтобы смыть морскую соль с кожи. Найдя пресную воду, Герса разделась в тени сикоморы, оставила на камнях свою боевую сумку из черной овцы и стала омывать голое тело горстями воды, оставив на лбу только лишь свое истребительное зеркало, привязанное сыромятным ремешком. Тут-то ты ее и подкараулил, Гермес. Молчи, не перебивай! Ты не зря так долго бродил среди нильского тростника в облике божественного ибиса, которому там поклонялись как богу. Геометрический ток истины, каким пропитана каждая жилка Египта, вид на бренность пирамид с птичьего полета — все сыграло роль в том, что решил Гермес. Он один понял, что нельзя победить бестию, которой под силу оскопить Дия, и надеялся только на свою известную хитрость. Часами размышляя над загадкой такой силы, Гермес постепенно понял, что тайна могущества Герсы змеей свернута в том загадочном свитке, который она прячет от солнца на дне черной сумки. Что там — там! — покоится исток Нового Слова, которое вознамерилось править миром. И если лишить Герсу ее таинственной тени, она разом потеряет если не всю свою силу, то хотя бы часть ее, и уже будет доступна атакам ахейских мечей. Приняв решение, ты молнией промчался над морем и спрятался в листве той сикоморы, под которой Герса оставила свою сумку. Никогда еще твое сердце не билось с такой силой, как при взгляде на нее.

— Да, да, я это помню, Гипнос, казалось, вся мощь мира собрана в одном месте, на черном пятачке храма. И каждое движение граничит со святотатством!