Анатолий Клепов – Волшебный кот (страница 5)

— Там кто-то есть, — сказала она.

— Возможно, — сказал папа.

— Там живое.

— Очень может быть.

— Папа.

— Да?

— Там котёнок.

Папа засмеялся и поставил коробку на пол. Алёна опустилась рядом на колени. Коробка слегка шевелилась — изнутри, осторожно, как будто тот, кто внутри ещё не решил, как к этому всему относиться.

Папа открыл крышку.

Котёнок сидел в углу коробки и смотрел на Алёну.

Рыжий. Совсем маленький — помещался на двух ладонях. Огромные зелёные глаза на круглой голове. Белые лапки — все четыре, как будто перед выходом надел носочки. Белый воротничок на шее — пушистый, аккуратный, как будто специально накрахмаленный. Остальное — рыжее, яркое, почти оранжевое.

Он смотрел на Алёну.

Алёна смотрела на него.

— Как его зовут? — спросила она шёпотом.

— Пока никак, — сказал папа. — Ты придумаешь.

Котёнок открыл рот и сказал что-то. Тихое, вопросительное, совсем не страшное.

— Симба, — сказала Алёна немедленно.

— Почему Симба?

Алёна посмотрела на котёнка. Котёнок смотрел на неё. В его зелёных глазах было что-то такое — серьёзное и одновременно совершенно бесстрашное, как у того, кто знает, что всё будет хорошо, но молчит об этом из скромности.

— Потому что он король, — сказала Алёна. — Просто пока маленький.

Папа помолчал. Посмотрел на котёнка. Котёнок посмотрел на папу — с тем же невозмутимым достоинством.

— Пожалуй, — согласился папа.

Котёнок рос быстро.

Уже через полгода стало ясно что Симба будет большим. Очень большим. Ветеринар смотрел на него с нескрываемым уважением и говорил: «Какой экземпляр». Мама смотрела на растущие счета за корм и говорила другое — но тоже с уважением, просто другого рода.

К двум годам Симба стал огромным.

Не просто большим — огромным. Когда он растягивался на диване он занимал треть дивана. Когда он садился на подоконник он становился маленьким. Когда он проходил мимо ног он задевал их боком как маленький тёплый поезд.

Белые лапки остались. Белый воротничок остался. Зелёные глаза стали ещё больше — янтарными, глубокими, такими что иногда казалось будто они смотрят немного дальше, чем видно обычному взгляду.

Серёжа называл его Жирный.

Симба на это не реагировал — так же как не реагировал ни на какое другое слово кроме своего имени и слова «есть». На «Жирный» он просто смотрел на Серёжу долгим зелёным взглядом и отворачивался. С тем выражением, с которым взрослые люди реагируют на несмешные шутки.

— Он меня не любит, — однажды сказал Серёжа.

— Он тебя любит, — сказала Алёна.

— Он никогда не идёт ко мне.

— Он идёт, когда ты болеешь.

Серёжа подумал. Это было правдой. Когда Серёжа болел — а болел он громко, с температурой и капризами — Симба неизменно приходил и укладывался рядом. Не на ногах как у Алёны — рядом, вплотную, тёплым боком. И лежал столько сколько нужно.

— Это случайность, — сказал Серёжа.

Симба посмотрел на него. Зевнул. Ушёл.

— Не случайность, — сказала Алёна.

У Симбы были правила.

Не у семьи правила для Симбы — у Симбы правила для себя. Собственные, выработанные очевидно в результате долгих размышлений и не подлежащие обсуждению.

Первое правило: утро начинается с обхода.

Каждое утро, в одно и то же время — раньше будильника, раньше всех — Симба проходил по всей квартире. Методично, комната за комнатой. Заглядывал в углы, проверял подоконники, обнюхивал двери. Что именно он проверял — никто не знал. Но если обход не был завершён он не успокаивался.

Мама однажды закрыла кладовку на ключ и забыла.

Симба сидел перед кладовкой сорок минут и смотрел на дверь. Молча. Неподвижно. С таким выражением что мама в конце концов встала, нашла ключ и открыла.

Симба вошёл. Обнюхал всё. Вышел. Лёг спать.

— Что он там проверяет? — спросил Серёжа.

— Всё в порядке, — сказал папа. — Работает.

Второе правило: еда в одно и то же время.

Отступлений Симба не признавал. Если миска не появлялась в положенный час он садился рядом с миской и смотрел на ближайшего человека. Не мяукал — просто смотрел. Этого было достаточно. Под этим взглядом люди как-то сами собой обнаруживали что вспомнили про еду и немедленно идут её насыпать.

— Он гипнотизирует, — говорил Серёжа.

— Он просто смотрит, — говорила Алёна.

— Это и есть гипноз.

Третье правило: спать в своём домике.

Это было важно. Это было принципиально. Домик стоял в углу гостиной — мягкий, круглый, с бортиками, тёмно-серый в белый горошек. Мама купила его когда Симба был ещё котёнком и с тех пор меняла на больший размер дважды. Сейчас домик был такой что в него мог бы сесть Серёжа — если бы захотел, что, конечно, исключено.

Симба спал в домике каждую ночь.

Без исключений.

Можно было сколько угодно звать его на диван, на кресло, на кровать — он приходил, ложился, мурчал полчаса и уходил в домик. Там он сворачивался клубком, засовывал нос под хвост и спал до утра с таким видом будто это единственное правильное место в мире.

— Может ему там неудобно? — однажды спросила Алёна.

— Ему там очень удобно, — сказала мама. — Это его место. Он так решил.

Алёна смотрела на спящего Симбу. Симба спал с совершенно счастливым видом.

— Хорошо, когда есть своё место, — сказала Алёна.

Мама посмотрела на неё как-то особенно — тепло и немного удивлённо, как смотрят, когда ребёнок говорит что-то неожиданно точное.

— Да, — сказала мама. — Хорошо.

История с кладовкой случилась в марте.

Симбе было три года. Он находился в расцвете сил и любопытства — а любопытство у него было такое что мама однажды сказала: «Это не кот, это следователь». Он залезал везде. Под ванну. За холодильник. В шкаф если открывали больше чем на пять минут. В пакеты из магазина ещё до того, как их успевали разобрать.

В тот день мама открыла кладовку чтобы достать что-то с верхней полки. Потом её позвал папа. Потом позвонили в дверь. Потом ещё что-то случилось — как всегда случается что-то, когда совсем некстати.