Анатолий Клепов – Философия войны (страница 15)

— Да. Неоднократно.

— Он давал вам чёткие инструкции?

— Да.

— Вы следовали им?

Молчание.

— В части передач — да. В части денег — нет.

— Почему нет?

Андерсон помолчал. Его пальцы слегка, почти незаметно, сжались на краю стола.

— Потому что хотел доказать, что я тоже чего-то стою. Что я не просто сын сенатора, которого сопровождают на операцию. Что я сам.

Тишина в зале была плотной.

— Вот только доказал я это неправильно, — добавил Андерсон тихо.

Трибунал удалился на совещание. Пол ждал час.

Два часа. Сидел на холодной скамье, смотрел на пустой стол, на флаг в углу, на потолочные лампы. Думал об отце.

Ричард Винстон никогда не сидел на скамье подсудимых. Он сидел за столами. Подписывал приказы. Командовал. Возвращался с орденами. Тихо, без парадов, просто вешал их в шкаф и садился ужинать. Пол в детстве однажды достал эти ордена, разложил на полу в гостиной. Отец вошёл, посмотрел, ничего не сказал. Только убрал обратно. Аккуратно, без спешки.

«Что бы ты сказал сейчас?» — думал Пол.

Фотографии рядом не было. Только холодное дерево скамьи и запах старых документов.

Трибунал вернулся. Пол встал.

— Майор Винстон, суд признаёт вас виновным в халатности, повлёкшей срыв секретной операции и утрату государственных средств. Постановляет: уволить из Вооружённых сил США без права на пенсионные льготы и без сохранения воинского звания.

Зал начал пустеть. Люди вставали, переговаривались вполголоса, собирали бумаги. Обычный рабочий день.

Андерсон оказался рядом. Пол не заметил, как тот подошёл. Стоял в метре, смотрел в пол.

— Сэр. Я хотел сказать...

— Не надо, — сказал Пол. — Просто не надо.

Андерсон поднял взгляд. В его глазах было что-то такое. Не стыд, глубже стыда. То, что остаётся, когда стыд уже прожжёт насквозь и выйдет с другой стороны.

— Я скажу отцу, — произнёс он. — Что это была моя ошибка. Что вы не...

— Андерсон. — Пол посмотрел на него. — Ваш отец уже всё решил. До того, как вы вошли в этот зал.

Андерсон закрыл рот.

— Идите, лейтенант.

Пол вышел.

Во дворе он закурил.

Руки не тряслись. Он ждал этого тремора, слабости, чего-нибудь. Ничего. Руки были спокойны. Только внутри что-то сдвинулось. Медленно, как плита при землетрясении. Не рухнуло. Просто встало на другое место. И теперь всё было чуть иначе, чуть не так, как было утром.

Форма на нём была та же, что утром. Но он уже не был майором.

Он был никем.

Смотрел на здание трибунала. Обычное офисное здание: стекло, бетон, флаг на крыше. Газон перед входом, подстриженный аккуратно, с бордюрчиком. Никого героического. Просто место, где люди в костюмах поставили крест на его жизни и разошлись по домам к ужину.

Он вдруг подумал об отце. Не о полковнике с портфелем. О другом. О том, каким отец был, когда Полу было десять. Они сидели на крыльце дома в Огайо, и отец чистил охотничье ружьё. Молча. Слова были не нужны. Они умели молчать вместе, это было редкое умение, которое Пол оценил только взрослым.

— Пап, — спросил тогда Пол, — а ты гордишься мной?

Отец поднял голову. Смотрел долго. Так, как смотрят на вопрос, который заслуживает настоящего ответа.

— Ты ещё не сделал ничего, чем можно гордиться, сын. Но сделаешь. Я знаю.

Пол обещал себе тогда: сделает. Дослужится до полковника. Встанет на трибуне, примет парад. И отец улыбнётся сверху. Не при всех. Просто чуть улыбнётся уголком рта.

Теперь этого не будет. Никогда.

В горле застрял ком. Твёрдый, как камень. Он не плакал. Не умел или разучился, или просто давно не было повода. Но внутри всё содрогалось. Медленно, глубоко, как здание при авиаударе, когда стены ещё стоят, но несущие конструкции уже сместились и никакой ремонт их не вернёт.

— Я подвёл тебя, — прошептал он. — Я подвёл.

Ветер донёс запах бензина с парковки. Где-то шумела трасса. Люди жили своей жизнью. Ехали домой, думали об ужине, слушали радио. А Пол стоял у входа в здание трибунала и чувствовал, как из него вытекает то, что держало его все эти годы. Не честь. Она осталась, он был в этом уверен. Не долг. Долг он выполнил.

Желание доказать. Отцу, себе, всем этим людям в кабинетах с орхидеями. Желание быть достойным. Не просто жить, а быть достойным жизни, которую прожил перед ним Ричард Винстон.

Сигарета догорела до фильтра. Он затушил её о бетонный бордюр.

В кармане лежала визитка. Москва. Незнакомое имя.

«Позвоните, когда будет плохо».

Сейчас было плохо.

Он сжал визитку в кулаке. Не позвонил, ещё нет. Просто держал. Как держат якорь, когда ещё не решили, бросать или нет.

«Ты проиграл, — сказал он себе. — Здесь проиграл. Это факт. С этим не спорят... Но у тебя есть Элен. Ради неё — встань и иди»

Он встал. Пошёл к машине.

Форму снимет дома. Повесит на спинку стула. В последний раз.

Домой он вернулся затемно.

Свет в окнах горел. Пол постоял у двери. Дубовая, с латунной ручкой, которую сам менял два года назад. Помнил тот день: суббота, Элен крутилась под ногами, держала инструменты и спрашивала, зачем у молотка такая длинная ручка. Диана готовила на кухне, пахло жареным луком. Обычный день, каких было много и которых он никогда не ценил.

Он вошёл.

Диана сидела в гостиной на белом кожаном диване. Бокал красного вина на столике. Почти полный, едва отпитый. На лице маска спокойствия. Он знал: под ней ледяная ярость, которая не кричит и не плачет, а просто стоит и ждёт.

— Ты уже знаешь, — сказал Пол.

— Узнала два часа назад, — она сделала маленький глоток. — Позвонил помощник, сказал, что мой муж больше не майор.

— Гражданский теперь.

— Мне всё равно, как это называется.

Он сел в кресло напротив. Не снял форму. В ней он был ещё кем-то. Без неё — никем, и это «никем» начнётся уже завтра, зачем торопить.

— Диана. Я найду работу. Есть контакт, серьёзный. Детективное агентство, работа за рубежом. Платят хорошо.

— Где?

Пол помолчал секунду. Не потому что не знал ответа, а потому что знал, как она его встретит.

— В России.

Диана поставила бокал. Посмотрела на него. Долго. Так, как смотрят на человека, который только что сказал что-то совсем непоправимое.