Анатолий Казьмин – Канцелярия Кощея (страница 150)

— Я что-нибудь нарушил? Предъявляй тогда доказательства и в суд.

— А Орда чья?

— Орда моя. Только другой вопрос: как и зачем она тут оказалась? И вот этого я как раз не знаю. А вместо того чтобы разобраться с этим, узнать, кто Орду без дозволения на город натравил, я тут у тебя парюсь.

— Ну, вот и выходи да разбирайся, — указал на выход участковый.

— Спасибо, что разрешил. Век на тебя молиться буду, батюшка сыскной воевода!

— Внучек, — раздалось со двора, — хватит кочевряжитьси, давай, вылезай ужо из тюряги холодной да тёмной, где узников жаждой да голодом морят, свечку грошовую не дают, да еще, небось, и крыс специально подбрасывают.

— Во! — поднял я палец. — Глас народный.

— Выходи, — вздохнул Ивашов.

— А скажи мне, участковый, — я поднялся с топчана, — а вот если бы мои ребята Гороха не схватили, сколько бы я еще у тебя просидел? За что я даже спрашивать не буду.

Я вылез из поруба и огляделся. Вся милицейская банда была в сборе и в свете десятка факелов, которые держали стрельцы в одной руке, а сабли в другой, я полюбовался их встревоженными физиономиями и кивнул Михалычу:

— Ну, погостили чуток да домой пошли?

— А царь? — шёпотом напомнил участковый.

— Горох что ли? — громко переспросил я, а Никита поморщился. — Да здесь он, кому он на фиг сдался? Да, деда?

— За воротами, небось, валяетси, — подтвердил дед.

Еремеев кивнул и стрельцы бросились к воротам, однако на полпути вдруг резко остановились, послышался крик, мат и с вояки метнулись к терему. Факелы осветили ровный ряд сидевшей у стены дома стрелецкой сотни, сладко посапывающей и периодически не менее сладко всхрапывающей. Возле каждого стрельца лежала сабля или бердыш, а то и пищаль.

— Солдат спит — служба идёт, — одобрительно кивнул головой Михалыч, когда мы вслед за милицией подошли к терему. — Обзавидуешьси, внучек! Вот кабы нам так!

— Вы что натворили?! — кинулся к нам участковый.

Я пожал плечами мол, не в курсе, я же под замком сидел, хотя прекрасно понял, что мои бандиты заскучали и решили поразвлечься. Кражи Гороха им мало было они и сюда пришли.

— Ну что ты орёшь, участковый? Ишо разбудишь, — захекал дед. — Не гони волну, поспят часок да проснутси.

Участковый уже было открыл рот для гневной отповеди, как вдруг левая от ворот часть забора заскрипела и медленно рухнула во двор, подняв облако снега.

— …мать! — проскрипела бабка, но тут рухнула и правая сторона, взметнув не меньше снега.

Одинокие ворота колоритно смотрелись на пустом пяточке.

Еремеев нахмурился и кивнул стрельцам, но едва только они сделали шаг к нам с дедом, как на месте забора выросла вся рота Калымдая, да еще и бесы по краям злорадно скалили пасти.

— Мой терем рушить?! — взвизгнула вдруг бабка и, повернувшись к шамаханам, подняла над головой руки.

— Бабушка, — ласково окликнул я, наводя на старую каргу сжатый кулак с перстнем, выставленным на максимальный режим, — не надо.

И честно говоря, я готов был садануть молнией в это древнее порождение зла. В стрельцов — не уверен, в Никиту — точно нет, а вот Ягу, иначе как нашего настоящего врага и грозного противника я не воспринимал и за своих парней был готов начать бой.

Бабка медленно повернулась ко мне, покосилась на перстень и, видимо сообразив, что это за штучка, шипя от злости, опустила руки.

— Внучек, — на весь двор зашептал Михалыч, — а может, пульнёшь, а? Ну давай, чего тебе стоит? Мы порадуемси, а дома тебе самогону нальём!

От ворот послышался сдержанный ехидный хохот и дед вздохнул:

— Ну нет так нет, я ж понимаю… Может тогда в другой раз?

— Ну, мы, наверное, пошли, — я не сводил с бабки перстня. — Раз за стол не зовут, пойдём тогда ужинать к себе домой.

— Царь, — тихо напомнил участковый.

Верно. А я уже и забыл про него…

— Эй, ребята! — махнул я свободной рукой. — Где там у вас Горох завалялся?

Ворота заскрипели и торжественно открылись и двое шамахан внесли, держа за ноги-за руки Гороха.

— Да там и положите в снежок куда помягче, — посоветовал Михалыч и повернулся к участковому: — До утра дрыхнуть будет так что, сыскной воевода, ишо есть у тебя времечко незаметно его в кроватку возвернуть. Проснётси утром Горох и, как и не покидал спаленку, да и от обиды горькой никому головы рубить не станет.

Участковый подумал с секунду и кивнул, а я по дуге обошел бабку, держа её на прицеле, но та только провожала нас злобным взглядом.

Через пару кварталов я распрощался с Аристофаном и Калымдаем, наказав им утром явиться в Канцелярию. Вопрос с Ордой и Бабаем надо было уже решать безотлагательно.

К Варе идти было поздно, но Маша с Олёной, примчавшиеся на Максимилиане мне на помощь, клятвенно заверили, что с самого утра сходят к ней и успокоят. Если конечно, останутся тут, в Лукошкино, а иначе вот прямо с утра, ну никак. Тем более что и Максимилиан уже в конюшне у Вари, а это всех будить надо… Да понял, я, понял. Сейчас по кавалерам своим побегут.

Ну, вроде всё, домой. Я достал из кармана коробочку с Шмат-разумом, Михалыч подошел поближе, но не успел я попросить переместить нас, как он горячо зашептал:

— А я ить сразу понял твой замысел, внучек! Голова у тебя ну просто государственного объёму стала! Кощей — просто дитятко малое супротив тебя!

— Эээ… Ты о чем, деда?

— Дык всё про то же, — захекал дед. — Вона какую бучу поднял, шороху на всё Лукошкино навёл! А мог же в любую минуту от ментов удрать с помощью ентой коробки, — дед кивнул на шкатулку в моей руке и гордо добавил: — Весь в меня, паразит!

Ага, я такой. Только никакого замысла не было — я просто забыл про Шмат-разум.

Дома нас поджидал ужин у Иван Палыча на кухне, соскучившиеся бесенята с Дизелем, да Гюнтер с докладом.

Как Гюнтер не отбивался, а шеф-повар вручил таки ему крем-брюле со взбитыми сливками и дворецкий, деликатно облизывая ложечку, начал доклад.

— С Ордой, Государь, выяснить так ничего не удалось. Завтра отправляем комиссию с глобальной проверкой, возможно, что-то и удастся разузнать.

— И на счет Бабая этого.

— Разумеется, Ваше Величество. Далее. В Агриппину Падловну с потолка ударила молния. Грохот от взрыва был таков, что в коридоре со стен обвалилась штукатурка.

— А Агриппина Падловна?!

— С ней всё в порядке. От удара молнии, она невероятным образом похудела на полпуда и на радостях выписала всей Лысой горе премию.

— Ничего, не обеднеем, — я отодвинул пустую тарелку, на которой еще недавно лежало запеченное куриное бёдрышко, щедро обложенное картошкой-фри. — Зато Агриппина Падловна, небось, от счастья скачет. Можно только порадоваться за человека.

— За кикимору, — педантично поправил Гюнтер.

— Кикимора — тоже человек, — Михалыч подвинул мне пирог с вишней и отобрал у дворецкого взбитые сливки.

— На нижних этажах, — Гюнтер грустно проводил взглядом сливки, — всё уже привели в порядок и владельцы развлекательных заведений просят разрешить возобновить работу.

— Пускай дня три ещё подождут, помаются, — я обмакнул кусочек пирога в сливки, — тише будут.

— Дамы из швейной мастерской подрались с бригадой малярш.

— А они чего не поделили?

— Говорят, в ремонтные мастерские поступил на службу новый сотрудник необычайной красоты, к тому же и бес-альбинос. Редчайшее явление, Государь, — Гюнтер вздохнул и тихо добавил в сторону: — Я даже сам его еще не видел…

— Выдать им розги, — распорядился я. — Пусть малярши отлупят швей, а те — малярш.

— Больше происшествий нет, Ваше Величество.

— Как так? От змеелюдов только персональная молния главбуху и всё?

— Утихли почему-то, Государь.

— Может быть, передумали на нас нападать?

На этой, излишне оптимистичной ноте, ужин закончился и все отправились спать.