Анатолий Казьмин – Канцелярия Кощея (страница 127)
— Вах, для такой красавицы, сичас всё сдэлаем! Сама как пэрсик и кушать пэрсик будет! Только патом после чая, а сичас… — галантный лавочник протянул девушке быстро свёрнутую лепешку с начинкой. — Попробуй, красавица! Килянусь, раз папробуешь, еще тыщу раз ко мне придёшь!
— Да я уже недавно… — начала Олёна, но я перебил:
— Вернёмся домой — всё Михалычу расскажу, как ты тут голодаешь.
Олёна перестала возмущаться и впилась зубками в лепёшку и тут же у неё восторженно округлились глаза:
— М-м-м… Вкусно-то как! Ням! А я и не знала… Теперь всегда сюда ходить буду.
Ахмед счастливый от похвалы уже разливал нам чай в широкие пиалы, а мы, перемигиваясь и мыча от удовольствия, быстро приканчивали вкусное блюдо, которое я никак не мог запомнить по названию.
Напившись чаю с пахлавой и расплатившись с Ахмедом, мы с Олёной неспешно пошли назад на Колокольную площадь дожидаться наших.
— Как у тебя с Никитой дела? — поинтересовался я, когда мы выбрались из базарной толчеи.
— Хорошо, — счастливо улыбнулась девушка и, разломив всё же врученный ей персик, протянула мне половинку. — Только ему таиться приходится и от бабки и от Митьки, да и ото всех сразу, — она вздохнула. — Как дети малые за кустиками и деревьями от чужого глаза прячемся.
— Ну ничего… О, а хороший персик, сладкий!.. Полгодика еще потерпишь и будешь со своим участковым уже открыто встречаться.
— Хорошо бы… — протянула девушка. — Зато у вас с Варей всё ладно получается.
— Да кто его… — протянул я. — Сейчас-то вроде да, всё хорошо. А дальше что делать? Не буду же я вот так же постоянно к ней раз в неделю, а то и в две мотаться? И к нам её не забрать — каково ей во дворце Кощея жить? И мне дворец покидать надолго нельзя… Вот такая грустная неопределенность…
— Ничего, — Олёна погладила меня по руке, — всё наладится.
— Ну, надеюсь. О, смотри — кажется, наши возвращаются!
На площадь, громыхая, въезжала карета посла, и мы поспешили навстречу.
Карета остановилась около дома кожевенника и из неё, к моему удивлению, первым вылез Никита, сыскной воевода, мой старый знакомец и единственный земляк в этом мире. Наскоро пожав мне руку, Никита настороженно завертел головой:
— Пошли в дом, не стоит тут на виду у всех торчать.
Я пожал плечами, как скажете и, подхватив Варю под руку, зашагал внутрь терема. Сразу же нахлынули воспоминания. Вот тут в горнице за большим столом мы обычно проводили наши тактические совещания под неугомонные увещания Михалыча съесть ну хоть еще кусочек. А вот там за дверью, там была моя спальня, которую в последний день операции у меня отобрал Кощей для последнего инструктажа сотрудников Канцелярии. Эх…
Пока я ностальгировал, а Варя с любопытством оглядывалась по сторонам, все собрались в горнице и Кнут Гамсунович, потирая ладони, довольно сказал:
— Ну что, херр Захаров, спешу порадовать вас. Его Величество Горох изволили подписать Указ о открытии первого учебного заведения в Лукошкине для юных жителей в возрасте от семи до двенадцати лет.
— Отлично! А почему только до двенадцати? — удивился я. — У нас до семнадцати лет учатся… А потом еще по желанию в институт на пять лет.
— Не знаю, херр Захаров как там у вас, а у нас в семнадцать лет отрок — уже мужчина, воин, купец или мастеровой, а девушки замужем и детей обычно уже имеют.
— Э-э-э… А, ну да, это я что-то призабыл, — повинился я. — Верно. Ну, значит до двенадцати, хорошо. А здание школы?
— Ой, а царь-батюшка, — затараторила Варюша, — велел этот терем у кожевенника отобрать как у пособника Кощея, но за отсутствием… — она вопросительно взглянула на Никиту.
— Улик, — подсказал он.
— Ага, верно! Кожевеннику всё же заплатить справедливо, а все постройки и землю отдать школе! Хорошо-то как всё получилось, правда?
— А с финансами что решили? — спросил я у посла.
— С содержанием школы решили не мудрствуя, — улыбнулся Кнут Гамсунович, — половину расходов берет на себя царская казна, выплачивая жалование Варваре Никифоровне и другим сотрудникам, коих она решит пригласить на службу, ну и прочие расходы. А половину как раз на постройку и дальнейшее содержание школы — берет на себя тот самый гуманитарный фонд, — подмигнул посол. — А теперь разрешите нам с мадмуазелью Марселиной откланяться, я обещал показать ей, как очаровательно пожелтели листья у деревьев на берегу Смородины. А скоро будет смеркаться и нам надо спешить.
— Да, конечно. Спасибо вам, господин посол за помощь! — я протянул ему руку.
— Общее дело делаем, херр Захаров. Рад был внести свою лепту в решение сего вопроса.
Маша с послом улизнули, Варя с Олёной побежали осматривать терем, а мы с Никитой остались вдвоём.
— Как там Горох, не выпендривался? — спросил я.
— Нормально, — отмахнулся Никита. — Вначале бородой тряс мол, зачем нам лишние хлопоты мол, отродясь деды-прадеды жили без этих нововведений, а потом, когда вник, то и сам загорелся. Быстренько совет из главных бояр собрал, растолковал им, как смог, кулаком постучал, да и одобрили они Указ.
— Ну и отлично, спасибо за помощь.
Никита снова махнул рукой:
— Не за что. Идея-то действительно хорошая. А ты надолго к нам?
— Да не, сегодня или завтра уже назад. Дел по горло.
— Грабить да убивать? — неодобрительно хмыкнул Никита.
— Да если бы, — вздохнул я. — На такие развлечения времени совсем нет. А да, кстати, там Варины слуги подъедут сегодня, на телеге вещи привезут. Так мы им сказали к тебе сначала подъехать — тебя же все тут знают. Ты тогда растолкуй им, пожалуйста, как до дома кожевенника добраться, ладно?
— Не вопрос, — кивнул Никита. — А как там гражданин Кощей поживает?
— Ну а я откуда знаю? — удивился я. — Я у тебя как раз спросить хотел.
— Не в курсе, — помотал головой участковый. — Ну, раз тихо — сидит, значит. А про этого… ну, врага Кощеева ничего не слышно?
— Не, тоже тишина, — я сразу понял, что он про фон Дракхена спрашивает. — Кощея нет и гаду этому нападать на нас не интересно. Пока живём.
— Вот и надо значит, Кощея навсегда в тюрьме и оставить, — логично вывел Никита.
— Даже и не мечтай, — отмахнулся я. — Заскучает тот гад и ему уже всё равно будет, есть Кощей, нет его, а кинется он и на нас и на вас. Так что всё равно что-то с ним решать надо.
— Ладно, разберемся, — Никита поднялся. — Куда это там девушки запропали?
Девушки на первом этаже оживленно обсуждали какие-то увлекательнейшие бытовые вопросы, суть которых я не понял, да и особо вникать не стремился.
— Олёна, а ты долго еще? — поинтересовался Никита.
— Деревья у Смородины пожелтели, — понимающе хихикнула Варя, а Никита слегка покраснел.
— Варя, а ты ночевать тут останешься? — резко поменял он тему. — Я тогда десяток стрельцов пришлю для охраны. А завтра вы уж тут забор подправьте, да в штат сторожа найдите, хорошо?
— О верно, спасибо, Никит, — я о таком и не подумал.
Никита увел Олёну осматривать процесс опадания осенних листьев, а я развернулся к Варе и распахнул руки:
— Иди ко мне, целоваться будем.
Варя возмущенно округлила глазки, топнула сапожком и кинулась в мои объятия.
Только минут через двадцать она, к моему великому сожалению, выскользнула из моих рук и, обозвав меня в очередной раз кобелем, потащила осматривать новое хозяйство.
— Хорошее место, Федь, — приговаривала она, обходя кругом развалившийся ангар и таща меня за руку за собой. — Завтра же начнут сруб ставить, хороший, большой, да печку побольше — зима скоро, да чердак для тепла. Дров надо заготовить …
А я остановился, сраженный внезапной мыслью:
— Варь, а Варь… А что-то не продумали мы с этой школой…
— Ты чего, Федь? — она продолжала машинально тащить меня за собой, но остановилась и нахмурила брови.
— А вот смотри, Варюш и поправляй меня. Сколько детей всего наберется в школу, не думала?
— Ну, ребятишек десятка три-четыре, наверное.
— Да если бы, — я вздохнул. — Считай. В городе тысяч тридцать жителей. Сколько из них детей будет в школьном возрасте?
Варя подняла глаза к верху, губки зашептали, а потом и ротик распахнулся и глаза округлились.
— Во-во, у меня такая же реакция была.
— Подожди, Федь, ну не все ведь дети к нам придут. Кто побогаче тот своим чадам сам учителей нанимает, кто победнее тем не до школы, детишки сызмальства на хозяйстве и получается, что всего… — она опять задумалась, а потом вздохнула: — Много.