анатолий казаков – Река Ангара – река Леметь (страница 8)

Вернувшихся с войны деревенских мужиков было всего пять, да и какие они были?! Один без ног, другой без руки, третий без ноги, четвёртый с больными лёгкими, да и Иван Удалов слабый после ранения, когда отудбит, неведомо. «Снова бабы, словно лошади, пахать будут, беда», – с тревогой думал председатель…

На следующий день из мешка отец достал железные банки, испечённые в городе пять булок хлеба. Принёс он двадцать булок, но вчера положил на общий стол. В районе ему столько хлеба не дали бы, но помог друг из их деревни. Закрутил он с одной продавщицей, но строго наказал Ивану никому ничего не говорить. Обнялись они тогда с Лексеем, а он вдруг сказал:

– Знаю, в родной деревне ничего нет, пусть хоть земляки хлебца отведают, себе пять возьми, остальные – землякам. Но запомни – обо мне молчи.

Иван встрепенулся: – А почему мне пять булок-то?

– Да потому, дурень, что знаю я, кто хуже всех на деревне живёт. Пусть Степанида твоя хоть на хлеб поглядит.

Открыл фронтовик одну железную банку ножом, достал ложку, подозвал Матвея, дал попробовать и так дал каждому своему дитю и жене. Сказал:

– Мать! Вари щи, тушёнку добавь, я ещё вчера от Василия узнал, что у вас ни картошки, ни квашеной капусты нет. Он, молодец, расстарался, и картошки ведро припёр, и капусты, и рыбы солёной. С душком рыба-то, нашенское ёдово!

Дочки запрыгнули на тятины коленки. Иван гладил их по башечкам (в их деревне головы детей ласково называли «башечки»), руки невольно соскользнули на их худющие спинки, сердце дрогнуло фронтовое, закололо под лопаткой:

– Эх! Отощали вы, мои сердешные! Мы там, на фронте, ели хорошую пищу, а вы тут вон как! Оно понятно, всё для фронта, всё для Победы…

Никитка, попробовав тушёнки, сказал:

– Я бы эту банку всю съел.

Отец улыбнулся, но серьёзно сказал:

– Нет, брат, после голодной жизни нельзя есть много жирного, заворот кишок может быть, и тогда помрёшь, а мне ты живой нужен.

Пришло время, на деревне все копали картошку, копала и семья Удаловых. Отец рядом развёл костёр, и немного погодя все ели печённую на углях картошку, тут же и чай на травах подоспел. Иван достал из кармана кусок сахару, расколол ножом, и вся семья бережно, по маленькому кусочку, отведала драгоценный сахарок. Всем казалось, что ничего на свете вкуснее нет.

Никитка не выдержал:

– Я бы этого сахару, не знаю сколько бы съел. Матвейка привычно одёрнул брата:

– Тебе только бы пожрать. Эх, и берегли они семенную картошку! Сколько раз Степанида глядела на неё, сколько раз хотелось плюнуть на всё, сварить и наесться. А как быть на следующий год?! Именно это и останавливало, ох, останавливало. Раньше времени состарившаяся женщина денно и нощно думала, чем накормить детей. С коровой было веселее, но околела в прошлом году, и это было страшным горем для Удаловых. Лежала корова Красотка, ничего не ела, бока впали так, что было видно кости, и казалось Матвейке, что вот-вот кости эти наружу вылезут.

Рядом стояла Степанида Михайловна, две её дочки плакали, не плакал Никитка, непонятно, о чём думал. Матвейка как мог успокаивал мать:

– Матушка! Скоро весна! А там лето! Выживем. Может, ещё выдюжит Красотка наша, травка зелёненька пойдёт, пощиплет, легче станет…

Матвей всю оставшуюся жизнь вспоминал «тошнотики», не раз видел во сне: идут они по полю, братишки и сестрёнки, и мечтают найти мёрзлой картошки. И он просыпался в слезах. Никита не вспоминал про «тошнотики», он хорошо теперь питался, женился, растолстел, держал много скотины. Настя с Алёнкой, может, и вспоминали про «тошнотики», но когда им было об этом думать? У обеих по шестеро детей, было бы у Алёнки семь, но сынишка младенцем помер, а у Насти седьмой мальчишка в аварии погиб. Муж работал шофёром, взял с собою сынишку. В одном месте был резкий спуск, дорогу из глины развезло, а рядом обрыв, утянуло машину в обрыв, мальчик погиб, отец живой остался, после еле отудбили от душевной окалины молодые родители. Хорошо, что помногу ребятишек рожали, именно дети спасли от тоски.

А как иначе? Надобно кормить, стирать, обшивать, скотина домашняя да колхозная работа, так жили… Когда Матвей просыпался в слезах, жена Мария успокаивала его нежными словами, а про себя дивилась: «На людях-то мой вон какой видный мужик, а вот, гляди-ко, не забывает детство. Так, наверно, в душе, всю жизнь и промается, сердешный». Подумала жена Матвея об этом вот ещё почему. Вспомнилось, как поехали однажды в город. Всё работа и работа колхозная, а старшему сыну Саше было уже шестнадцать лет, второму сыну, Славе, четырнадцать, Сергею двенадцать, Валерке, последышу, десять. Так думали, что последыш, да через пять лет родилась дочь Галя.

Вот тогда-то после осенней уборки и вывез всю семью Матвей в город. Хотел сделать для семьи праздник. Сходили в кино, театр, на следующий день попали в цирк, поужинали в ресторане, два дня прошли отлично, дети были рады. Ночевали в гостинице.

На следующий день собирались уезжать в деревню, и так соседку Евдокию попросили за скотиной поглядеть. И вот, проходя по площади, Матвей увидел, как один парень бросил на асфальт надкусанную булочку. Матвей сначала вежливо попросил поднять булочку, парень нагрубил. Собрались вокруг люди, Матвей дал чувствительную оплеуху парню, громко в сердцах сказав:

– На тошнотики бы тебя посадить! Хлеб – это святое, а ты его бросаешь, олух.

Но мало кто прислушался к словам Матвея, наоборот, заступались за парня. Тот даже ехидно улыбался, вызвали милицию, Матвея с тем парнем увезли в отделение. Мария с сыновьями остались на площади. Ей казалось, что все проходящие мимо люди смотрят именно на неё и осуждают. Сыновья как могли успокаивали мать. Мария села на лавочку, Саша сбегал за мороженым, но мама ничего есть не хотела. Сыновья стояли рядом, ели мороженое. Настроение хуже некуда, и даже мороженое казалось невкусным сыновьям. Но были они из деревни, не выбрасывать же добро, доели до конца. Приехали домой, рассказали председателю о поездке. И хоть Матвей был передовиком в колхозе, имел трудовые награды, дело могло закончиться плохо.

Разобрался в деле подполковник милиции, каким-то чудом узнавший об этом случае. Вызвал к себе Матвея:

– Мой тебе совет, Матвей Иванович! Ты лучше в деревне живи. В город незачем тебе ездить, тут видишь, как с тобою обошлись? Люди сложные. Парень тот, которому ты оплеуху дал, на учёте у нас в милиции, заявление на тебя хотел написать, да и общество посчитало, что ты обидел ребёнка-жеребёнка. Хорошо, что свидетели все разбежались по делам, а то бы и посадить могли.

Подполковник умолк, потом добавил:

– Ты колхозник! Нас, городских, стало быть, кормишь. А тут, брат, жизнь поменялась. Я сам из деревни, всё понимаю, езжай домой.

Матвей Иванович Удалов больше не ездил в город, лишь однажды, и то на операцию. Сыновья переженились и укатили на жительство в город, уехала и дочь Галя, выучилась на медсестру. Чуял душою Матвей, что найдёт она в городе кого-нибудь и останется там. Лишь старший сын Саша остался жить и работать в деревне. Вместе с отцом выстроили они новый дом. Но детей почему-то новое поколение рожало мало. Вот и у Александра были двое, сын Иван и девочка Нюра.

Не понимал Матвей, что это с людьми происходит. И еда есть, а рожают мало! Так ведь и Россия вымрет, ежели не одуматься. Все хотят жить не хуже других, да оно и верно, стали жить лучше, а детей – меньше. «Ведь состарятся, а в старости отдушина потребна. Вон как мои отец с маманей радовались внукам. Это ж не вышептать, не выкричать, как радовались! Я, грешным делом, в такие моменты плакал. От радости плакал, глядя на родителей. А они, сердешные, все в морщинах. Отцу дыху не хватало, задыхался, у мамы ноги болели. Так и жили на старости, отдушина завсегда потребна нутру человека…»

И вот однажды сидит на лавочке возле родного дома Матвей, курит и видит бегущего к нему, запыхавшегося сына Сашу. На сердце стало неспокойно, не случилось ли чего?

Сын подбежал и протянул отцу тетрадь. Оказалось, внук Иван написал в школе сочинение про тошнотики и получил пятёрку. Долго потом Матвей вспоминал строки из сочинения внука, наизусть запомнил несколько предложений:

«Была страшная и проклятущая война! Был голод. Моя прабабушка Степанида не знала, чем накормить детей. И мой дед Матвей с братом и сестрёнками ходили по полю и искали мёрзлую картошку. Потом прабабушка её готовила в русской печи. Называлась такая еда «тошнотики».

Матвей Иванович вышел на пенсию, работал бы, наверно, ещё какое-то время, но жена Мария запретила – был Матвей уже весь больной. Увидев однажды, как тяжело поднимается муж с постели, жена скомандовала: «Хватит ломить! Проживём на пенсии, куры свои, поросёнок, коза, хватит, Матвеюшка. Хватит».

Видел Удалов, как погибала на его глазах деревня. Сколь гробов, деревянных, и железных крестов для земляков сделано его золотыми руками. Люди приносили ему доски, гвозди и железо. Ни с кого денег не брал, разве только бутылку, и то надо было уговаривать, чтобы взял. Каждый человек на деревне – твой земляк, всё знаешь про него, и про детей его, внуков. Вот, кажись, намедни разговаривал, а уж нет человека. Помянешь человека, выпьешь за столом, голова по-другому работает. Поглядишь на земляков, страшно становится: всё меньше и меньше на деревне живых людей, а на погосте больше, намного больше. Не раз говаривал он Марии: «Сади, выращивай, и всё у тебя будет. Чего все уехали?» А жизнь шла своим чередом. Казалось Матвею, что весь мир сошёл с ума. «Мы впроголодь жили, но не вредили никому, дружно жили, а ныне чё деется и почему?»