анатолий казаков – Река Ангара – река Леметь (страница 7)
Матвейка в такие моменты отвешивал Никитке затрещину. Тот молчал, знал, за что получил.
После заточки пилы дело шло веселее. Расколет Матвейка чурку, другую, и несут в сарай по драгоценному полешку сестрёнки родимые. А Матвейка обязательно напомнит:
– Наська! Алёнка! По одному полену берите. А то надорвётесь, а мне отвечай.
Матвейке было до смерти жалко сестрёнок. «Кормлю, кормлю их рыбой, а оне всё одно тощие». Часто вспоминал старший сын Удаловых, было ему тогда девять лет, волокли они с маманей брёвнышко из реки, а как не тащить, чуть проморгаешь бельмами – другие утащат!.. Вот тогда-то он первый раз надорвался, болело брюхо. Матвейка старался виду не показывать, но боль была сильной, и мальчик сильно сожалел, что постанывал от боли, а мама рядом сама не своя. Степанида в слезах молилась на иконы, а старший сын успокаивал:
– Ну, будет, мама! Будет!
Степанида Михайловна бабушку Лукерью позвала. Та лечила надсаду, а после маманя травами подлечивала. Бани у людей в деревнях стояли у речки, часто уносило бани в половодье. И вот выходило так, у кого баню унесло, горе, а через много километров в какой-нибудь деревеньке брёвнышки от уплывших бань шли на дрова или строительство, вот и радость…
Такова жизнь. Маманя что-то в печи варит. А из чего? Вроде всё подчистую съели, замороженные картофельные очистки, ко-торые мама варила последнее время с квашеной капустой, уж как три недели назад закончились. Весна на дворе, май месяц, но холодно ещё. Только к середине дня потеплеет маленько, и снова холодно, одно слово – «Сибирь».
Отец их, Иван Иванович Удалов, писал, что до Берлина скоро дойдут, больше писем не было. И дети, чуя боль матери, остерегались спрашивать маму о тяте. Матвей, как только замечал, что кто-то разевал рот на эту тему, сразу затрещину отвешивал.
Степанида Михайловна, бывало, скажет сыну:
– Ну что ты их, Матвей, колтыжишь? Рази оне виноваты? Будет тебе, будет, охолони. Будем ждать тятю нашего сердешнаго. Когда вернётся, я его в бане отмою, на печь уложу, и, наверно, неделю смотреть на него стану, пушинки с лица сдувать. Намаялся, сердешный, за войну проклятущую, будь здоров. Пусть лежит, отдыхает. Никуда не пущу. Эх! Вот только чем накормить?
Поглядит старший сын на мечтающую мать да и скажет:
– Накормим, мам! Я рыбы наловлю! Насолим, проживём. Да и тятя ни в жисть на печи не станет лежать. Зверя подстрелит, вот и мясо.
Матвей первым соскочил с печи, глянул в горнило, где дружно горели дрова. Томился чугунок с чем-то съестным.
– Мам! Ты чего там варишь?
– Грибы, да картошки для вкуса маненько бросила, посолила, должно, вкусное ёдово будет.
Матвей широко раскрыл глаза:
– Да картошка-то откуда?
– У Дуни Бурниной маненько взяла. Она ныне добрая, муж Василий раненый, без ноги, вернулся, живой. Эх! Как бы мы без Дуни-то, всё чё-то подкинет, жалеет нас. Мы вчерась на радостях брашки отведали. Ой, захмелели, наревелись.
Сказала эти слова Степанида и подумала: «Ой, я с Матвейкой-то, как со взрослым баю». Немного подумав, прибавила про себя: «А он уж давно взрослый, от жизни нашей. И как бы мне без него, Пресвятая Богородица?! И ягоды сколь на зиму насобирал, грибов, рыбы насолили, всё зима подобрала! Вернётся Иван, скажу, кто главный мой помощник был».
Матвей скомандовал:
– Ну-ка, живее подымайтесь! Тошнотиков искать будем.
Степанида, посуровев лицом, тихо сказала сыну:
– Пусть поспят ишшо, пока спят – и голод не страшен.
На печи уже никто не спал, и Никита, громко зевая, говорил матери:
– Ага! Неохота! Мне во сне всегда жрать охота, вот бы наесться досыта хлеба! Я бы пять булок съел.
Матвей тут же закричал на брата:
– Съел бы, и брюхо заболело! Чё тогда с тобой делать? Подымайся, гвардия, вперёд, в поле.
Никита спрыгнул с печи, обулся в лапти и перечил брату:
– Да уж сколь раз прошли, нету там ничего.
Тошнотиками в их деревне называли прошлогоднюю картошку. Как не старались бы тщательно выбирать клубни, а в земле всё равно немножко картошки оставалось. Дети ходили по полю, где копали, где ногами распинывали большие куски земли, где палкой ковыряли ещё неотдубившую от мороза до конца землю, но за день находили с десяток мелких клубней или, если повезёт, то средних размеров.
Однажды, пнув большой кусок земли, Никитка увидел большую картофелину и радостно закричал:
– Ура! Еда! Еда!
Всё шло в дело. Колдовала маманя, добавляла коры, лебеды, ещё чего-то. От такой еды детей тошнило, мучились ребята животами.
В тот день из района приехал председатель их колхоза Захар Игнатьевич Фёдоров. Заворотил в свой двор коня, зашёл в избу, вытащил ружьё, вышел на крыльцо и выстрелил два раза в небо, крича во всё горло:
– Победа! Победа! Победа!
Берёг шибко председатель патроны. А как не беречь? Когда зверя добывал, на всю деревню делил мясо. Любили его люди, а тут, ради Победы, не пожалел два драгоценных патрона. Сбежались на выстрелы и крики люди от мала до велика, а председатель уж команду даёт:
– Знаю, ничего ни у кого нету, но всё одно несите, что есть, я из района два литра спирта привёз и пшеницы два мешка дали.
Удивились люди, как это председатель добыл спирт.
Фронтовик Василий громко говорил:
– Ух, головастый ты, Захар! Да как добыл-то?
– Да как, Василий! В прошлом году мы хорошо сдали зерна государству, рожь выручила. А я, когда узнал про Победу, говорю при всём начальстве: «А моим бабам и отметить Победу не на что! Голодные все, глядеть на людей страшно». Расщедрилось начальство, едрёна корень, я и сам не ожидал, разве дадут чего? А тут, вишь, Победа.
Стол, как и было заведено, собрали на улице, кто квашеной капусты принёс, кто картошки наварил, у кого она осталась, но таковых было мало, солёных грибов принесли, рыбу солёную с душком. Два мешка пшеницы тут же перемололи и из муки напекли пирогов с грибами. Лукерья Фёдоровна Погодаева принесла каравай хлеба, непонятно из чего сделанного. Была на столе и бражка. Пили за Победу, закусывали скудным ёдовом и быстро опьянели – от слабости и недоедания. Степаниде Михайловне на общий стол нести было нечего, не понесёшь же, в самом деле, тошнотики, но соседка Дуня, у которой вернулся с войны раненый муж Василий, забежала к ней:
– Молчи, Степанида! Молчи! Ничего не говори, всё знаю. Пойдём, поможешь чугун с картошкой донести, да самовар, я чай с травами заварила.
Ох, и благодарна была Степанида милой Дуняше за это! Выпив совсем маленько, запьянела и тихо плакала. Но плакали почти все. Лишь председатель, захмелев, хорохорился:
– Ничё, бабы, теперя полегше будет, мне и в районе так начальство сказало.
Каждый отломил по маленькому кусочку Лукерьиного хлебушка. Медленно жевали и гадали: из чего это она ухитрилась испечь, а кто-то вслух рассуждал:
– Ух, умна баба! Ух, умна! Эк! Додуматься надо! Едрёна корень!
Сколь ни долгим из-за голодной жизни казался Степаниде май, а и он схлынул, словно талая льдина в речку. Матвей с Никиткой целыми днями рыбачили, а с рыбёшкой в доме жизнь пошла повеселее.
Иван Иванович Удалов до Берлина не дошёл совсем немного, был тяжело ранен. Когда пришёл в себя, память нарушилась, долго не мог вспомнить, кто он. Медленно возвращалась память, и наконец вспомнил имя, фамилию. Вспомнил и то, как не вовремя закончились патроны в бою. Бились врукопашную, немец был здоровый, и чем-то проломил Ивану голову. Да две пули угодило: одна – в плечо, другая – в ногу, и осколками от гранаты задело. Чудом заметили, что ещё живой, а так был бы в общей могиле на чужбине.
Первым делом позвал медсестру.
И с удивлением узнал, что лежит он уже почти два месяца. Медсёстрам сказал:
– Спасибо, сестрёнки! Из ложечки, как маленького, кормили. Эх! И достаётся же вам, родные!
Сразу написал письмо Степаниде. С того дня, как себя вспомнил, стала одолевать грусть о доме, и врачам пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать фронтовика в госпитале. Военный врач Сергей Панкратович Снежин говорил Ивану: – Чудак человек, ты окрепни, тут вон какая кормёжка. В деревнях по России плохо с едой, сам, поди, знаешь. Где жена тебе еды хорошей найдёт? Будешь чахнуть, а тебе нельзя. Лежи и, главное, на еду налегай, такой мой тебе наказ. – И уже более спокойным голосом Сергей Панкратович добавил: – Окрепни, солдат, успеешь теперь вернуться домой.
Через месяц Иван Иванович Удалов переступил порог своего дома. Возле родной избы Степанида, обняв мужа, повисла на нём. Стояли они так довольно долго, земляки, знамо дело, окружили их. Дуняшин Василий кричал:
– У нас и так речка каждый год из берегов выходит, вы чё, бабы, хотите, чтобы летом снова вышла?!
И снова общий стол на деревне, но побогаче Победоносного. Председатель свинью квёлую заколол и всем велел, что если начальство приедет, то чтоб молчали о свинье. Всё одно толку с неё мало, а тут в самый раз сгодилась. Пили слабый самогон, сделанный из мёрзлой картошки, бражка пилась, слёзы текли по вдовьим лицам. Да разве только по вдовьим?! Куда без них, окаянных. Деревенские дети были рады такому дню, особенно Никитка Удалов, но были и такие дети, которые успокаивали матерей, чтобы они не плакали.
Настя Удалова прильнула к матери и говорила: – Мам! Не плачь! Тятенька воротился живой, будешь теперь, как мечтала, на него цельную неделю на печи глядеть, а мы рыбу будем вам варить.