анатолий казаков – Река Ангара – река Леметь (страница 12)

У Егоровича нашего слёзы из глаз покатились, да чего греха таить, я и сам, слыша таковое, обронил слезу, дыхание напират да напират, кабы не околеть тут, думаю, еле отудбил.

Тут твой отец Силантий Спиридонович подошёл к тому грозному начальнику да по роже его жогнул. Тот на землю завалился, очухался и давай орать, что посадит, а отец твой возьми да ишшо раз огоревал его по морде отъеденной. Пузан снова завалился.

Контора рядом, позвонил, приехали архаровцы, пять километров на машине ехать, рази долго. Ты вот к полудню корзину ягодок набрала, а батю твово за правду забрали.

Бабы наши орали на милиционеров, не пужались, коли тятю твово забирали. Заарестовали, окаянные, приказ, етит твою. Главно дело, молоденькие милиционеры-то, а бабы наши орут, вы-де не воевали! За Силантия заступ приняли. Молодцы наши бабоньки, как таких не любить!

…Дуне было уже восемнадцать лет, на днях на сенокосе правила косу и порезала себе сильно пальцы, да так, что даже возили в район на телеге. Но деревенскому человеку сидеть дома немыслимо, подумала: «Хошь с одной рукой, да к полудню наберу ягодку, тятя сердешный хворает, а я ему с молочком дам, пусть хлебает пользительное ёдово».

Глядя на мокрую, перебинтованную руку девушки, дед горестно вздохнул, от росы намочила бинты, с одной рукой испробуй набери ягоду, не кажинный сможет, ух, молодчиночка. Трёхжильный хребёт у нас, деревенских. Но тут в его глазах что-то переменилось, он быстро стал говорить Дуняше:

– Стало быть, так. У меня в районе сын в милиции сержантом, он шибко идейный, но испробую я его уговорить, передать еду для бати твово. Ну, давай, девонька, ступай домой, спроворь для тяти чево, а я иду коня запрягать.

Евдокия метнулась в избу, позабыв про корзину с ягодой. Когда доставала из погреба солёное сало, глядела на камни, которыми были обложены стены погреба. Ох, тятенька, родненький, сердешный, потаскал же ты эти каменья из реки, измаялся. Мама всё кваском тебя поила, любил ты её ядрёный квас, да кто ж не любит. Да то ишшо до войны было, сильный тогда отец был.

Положила на полотенце домашний хлеб, с десяток яиц. Дуня натомила ещё вчера, взяла с собой в лес пару яиц, не съела, с ними и вернулась, теперь бережно положила и эти два яичка к общей кучке, налила в большую бутыль молока.

На полотенечке этом она вышивала узор, на котором был изображён петух, красно получился, тятя хвалил. Почему выбрала этот образ? Да потому, что будит петушок всю деревню утречком, де, подымайтесь, люди, не ленитесь, работайте, тоды и еда в доме будет.

Но теперь было не до весёлых мыслей, лишь мельком мысль эта про петуха зашла в голову, это Боженька её спасает, чтобы с ума не сойти. Помолилась на образа. Как там тятя сердешный?.. Озяб небось, казематы окаянные. Надо же, слово какое – «сердешный». Вспомнила Дуня и о том, что детей в их деревне, у которых погибли отцы на войне, называли люди «сердешники».

Дед Еремей Евграфович к этому времени уже подъехал к дому Дуни и обратил внимание, что корзина с ягодой стоит прямо на дороге. А подле корзины стоит соседский мальчонка, махонький совсем, но успел зачерпнуть ручонкой ягодку, весь рот чернющий был, подбежала маманя его да по заднему месту шлёпнула, де, не бери чужого. Деду сказала: «Простите нас». Еремей махнул рукой. Выбежала Дуня, передала передачу деду и, глядя на корзину, ничуть не удивившись, что позабыла её на дороге, вдруг сказала:

– Ежели милиционеры не будут соглашаться передачку тяте передать, ты, Еремеюшка, всё одно им эту корзину с ягодой отдай. Может, с тятенькой помягше будут, чай, не звери. С Богом! С Пресвятой Богородицей! Со всеми святыми угодниками! Езжай!

Пять километров до района да на лошади, путь недолгий. Еремей думал в дороге, как он будет упрашивать сына Данилу передать заветную передачку. Ежели дело не выйдет, Дуня как бы не загибла, рука вон больная, а вдруг ухудшение? Ох, горе-горькое! Ежели с похмелья, опохмелишься, и гоже на нутре деется, а тут только рази молитва поможет, чтобы сердце с душою не лопнули от надсады неминучей.

Сына дед застал дома. Зашёл в избу, поздоровался, обнял внука. Данила у него был самый младший, двадцать пять лет. Так в деревнях – старшие дети женятся, младшие рождаются на божий свет, чтоб Россия жила. Последыш был его сын, а их жальше всех, вот, видно, избаловали, идейный, ёна-матрёна, как подход найти?

Всё как есть обсказал сыну Еремей, но, как и предполагал дед, сын был идейным и отказывался передать передачку. В дом зашла жена Данилы, Пелагея, молодая, очень красивая женщина, и с порогу обратилась к деду:

– Дед! Ты для кого ягодки набрал? Черничка – моя любимая.

– Да хошь, всю забирай, только бы Данила передачу передал.

Еремей, не дождавшись окончательного ответа сына, вышел из дома. Дыху от переживаний в груди не было. Сел на телегу и медленно дрожащими руками скручивал самокрутку.

Данила вышел из дома, подошёл к отцу:

– Ладно, передам я твою передачку, только корзину с ягодой заберу себе, Пелагею утешить.

Еремей сидел на телеге, сильно сгорбившись, он был ветхим стариком, пережившим на своём веку страшенные войны, и всё дивился про себя: как это он ещё жив? Сын вдруг понял, что отец его – уже дряхлый старик, и Данила взволновано спросил отца:

– Ты, отец, захворал, што ли?

Старик достал тряпошный мешочек, насыпал в него чернику и тихо сказал сыну:

– Я немного убавил, хватит вам, только ты, сынок, Силантию-то передай и чернички. Он хворый, войну прошёл. Фронтовик он, понимать надо. Ты скажи там своим сотоваришам, чтобы не забижали яво. Хошь, на колени ботнусь, сынушка, перед тобой! Я понимаю, ты идейнай, а Силантий-то четыре года фашиста бил. Теперя точно посадят, в энтом сомненья нет, эх.

Данила изменившимся голосом, с изменившимся лицом сказал отцу:

– Эх, не утерпел. Не надо бы дяде Силантию в морду-то давать начальнику. Он жирный, бегат, чаво ему станет. Я помню, маленький был, нам дядя Силантий дудочки ножом вырезал, бегали всё по деревне, радовались.

Дед продолжал тихо говорить сыну:

– У тебя, сынок, вона морда какая больша да красна, ты помене ешь, тоды в норму войдёшь. Ране посты люди не просто так блюли, для здоровья и укрепа духа, и молитвы главное дело.

…Когда в изоляторе Силантий получил передачу, отведал он и чернички. Пока ел, вдруг сказал:

– Это, едрёна корень, эликсир радости от дочки. Пользительна ягодка-то.

Председателя Степана Егоровича Кочева вскорости сняли с должности, на совещании так шарахнули, что лежал в больнице целый месяц. На селе все его жалели. С новым присланным председателем колхозные дела пошли намного хуже. Из тюрьмы Силантий не вернулся…

Евдокия вышла замуж и прожила жизнь более-менее счастливо, но всегда, когда вспоминала родненького тятеньку, в глазах стояла корзина с черникой.

Васька знает два языка

Идёт семья по деревне. Молодой красивый мужик Иван с женою Марусей, и двумя маленькими сыновьями. Старшему, Матвейке, пять лет, Елизарке – четыре. Отец идёт быстро, жена Маруся поспешает за мужем, а дети их за мамины руки крепко держатся, словно боятся, что бросит их мама. Да разве ж взбредёт в голову матери бросить своих детей, а поди ж боятся чего-то сыночки. Улыбка мамина, два-три тёплых слова и нет печали у младого племени.

Рядышком стояли дома Ивана и Маруси, сразу после службы в армии и сыграли свадьбу, так уж оно в России ведётся. Семья подходит к дому, там живёт дед Иван. И к нему, стало быть, в гости, приехал из районного центра его сын Ваня. Как родились один за другим на божий свет сыновья, так и перестал сын Иван называть отца отцом, появились другие слова, то ласково скажет «тятя», то «дед». Деда Ивана это вовсе не злило, что поделаешь, дед – так дед, оно ведь и взаправду дед. И вот сидит Савельевич на лавочке, поджидает сына, невестку и внуков. И, как только подойдут к резному крыльцу дорогие гости, Иван Савельевич, покряхтев, скажет:

– Вот едриттвою, внуки пожаловали.

А внуки уж облепили деда. Матвейка кричит:

– Дед! А у тебя лавочка волшебная, мы пока добирались, устали, знаешь, как хотели посидеть на твоей лавочке!

Елизарка молчит. Тогда дед Иван достаёт из широкого кармана самодельную дудочку и даёт Елизарке. Тот поглядел, подержал в руках и дальше глядит на деда. Савельевич ласково говорит:

– Маленький ты ишшо. Я для тебя почитай цельных полдня дудочку энту делал. А как ты хотел? В сад колхозный сходил, веточку вырезал, пока добирался обратно – то, отдышка, язви её, замаяла. Вот каки дела, брат. Гляди вот, сынок.

Иван Савельевич подул в дудочку, она засвистела. Дед давай пальцами дырочки зажимать, и вот те на, мелодия полилась по деревне. Закончив играть мелодию, дед бережно отдал дудочку внуку. Елизарка взял дудочку, пробует дудеть, но выходит у него совсем некудышно. Дед вздыхает:

– Ничё сынок, обучу, подрасти только, сердешный. Я, брат, на лесозаготовках во время войны научился дудочки энти делать, от голода и тоски спасался не токмо молитовкой к Богу, а ишшо и мелодией, которая дудочка даёт. Я ить брат слух имею, а вот на гармони играть не обучился. Жалею. Неколи было. Наша жизнь была одна надсада. Потом добавляет к сказанному:

– Смирной ты ишшо.

Дед Иван курит газетную самокрутку, сильно кашляет, бросает, и топчет резиновой калошей окурок. Ругается: