Анатолий Карпов – Жизнь и шахматы. Моя автобиография (страница 61)
– Что случилось?
– Федерация против.
– Не может быть! Почему?
– Не важно. Важно то, что мы должны выбрать Кирсана и на этом закончить дрязги. Сделаем так: как только делегаты от России объявят решение Федерации, сразу давай слово мне, а потом объявляй голосование.
– Ты знаешь, о чем говоришь?
– Да. Это единственный выход.
– Ладно, по рукам.
На следующий день все так и случилось: шок конгресса после объявления официальной позиции Национальной федерации России и моя пламенная речь, в которой я, опираясь на огромные просторы нашей страны, доказывал, что это позиция не России и не президиума Федерации, который не собирался и не голосовал по кандидатуре Илюмжинова, а лично президента Макарова. А против личной позиции одного президента есть и личная позиция другого. Только в данном случае речь идет о Борисе Николаевиче Ельцине, который Кирсана во всем поддерживает и на пост главы ФИДЕ практически благословляет. Я заканчиваю свои огненные вирши. Кампоманес тут же с пафосом заявляет, что мнение президента страны безусловно важнее мнения главы Федерации, и ставит вопрос на голосование. Кирсана выбрали практически единогласно, а потом… Потом он предпочел забыть о том, кто и как поспособствовал его избранию. На радостях он обещал возместить Башару Куатли все расходы по проведению конгресса, затем, познакомившись с другом Башара – владельцем салона элитных автомобилей, – забрал у того под честное слово три «Роллс-Ройса». Деньги за два из них до сих пор где-то путешествуют, да и расходы Куатли полностью никто возмещать и не думает.
В девяносто шестом году мы с Каспаровым все еще играли в чемпионатах мира по разным версиям. Однако и Америка, и большинство европейских стран были на его стороне, поэтому найти организаторов на мой матч с Гатой Камским оказалось довольно трудно. Илюмжинов в короткие сроки договорился с Саддамом Хусейном и объявил Багдад местом проведения матча. Это решение не устроило американцев, которые уже готовились вступить в отрытую конфронтацию с Ираком. Позицию США поддержали и многие европейские страны во главе с Великобританией, выпустив резолюцию о выходе из ФИДЕ в случае проведения матча в Багдаде. Угроза была очень существенной, поэтому Кирсан принял, возможно, единственное на тот момент правильное решение провести матч в своей родной Элисте.
Незадолго до этих событий мы с Камским, играя в юбилейном пятидесятом турнире в Гронингене, совместно разрабатывали правила матча на звание чемпиона мира по шахматам. Мы могли бы этого не делать, если бы правила, согласованные еще мной и Фишером, Илюмжинов благополучно не выкинул бы в мусорное ведро. Нет правил – нет и требований. Хотим – выполняем, а не хотим – делаем все что заблагорассудится. Можем и нарушать сколько душе угодно. Ну у кого из шахматистов хватит духу, времени и сил таскаться по арбитражным судам и кому-то что-то доказывать? В общем, отсутствие правил было только на руку шахматным функционерам.
С Камским мы довольно легко все согласовали, подписали и отправили в Федерацию, рассчитывая, естественно, как это принято на официальном уровне, получить письменный ответ. Однако время идет, а никакого подтверждения о том, что правила приняты, мы так и не получаем. В конце концов не выдерживаю и через пару месяцев звоню Кирсану, интересуюсь:
– Что там у нас с правилами по матчу на звание чемпиона мира?
– А что с ними не так?
– С ними все так. Мы с Камским разработали, отправили, а ни ответа, ни привета.
– А зачем тебе ответ? В ФИДЕ рассмотрели, со всем согласились.
– Извини, – говорю, – все-таки есть вопросы, которые требуют соблюдения некоторых формальностей. Отправлено в письменном виде – будьте добры прислать письменный ответ.
– Да ладно, не бери в голову! – Кирсан отмахивался, как от назойливой мухи. – Формальность – она и есть формальность.
Я предпочел конфликт не развивать и удовлетвориться устным подтверждением принятых правил, за что и поплатился. Перед началом матча я отправил представителя в Элисту проверить условия организации. Туда же приехал и отец Камского. Илюмжинов в рекламных целях быстро созвал пресс-конференцию, но и он сам, и мой представитель, отвечающий исключительно за бытовые условия и мало разбирающийся в шахматах, довольно быстро оттуда уехали. Камский-старший остался с журналистами один на один и по одному ему известной причине объявил, что матч будет проходить без доигрываний. Для меня такие условия, конечно, были совершенно неприемлемыми. Отыграв положенные в первый день пять часов, уже чувствуешь себя абсолютно вымотанным. Таким образом, отменив доигрывания, можно взять меня физическим измором. Я старше на двадцать три года и после пяти часов матча явно буду уступать Гате в форме. На это и был расчет.
Впрочем, вылетая в Элисту, я ничего знать не знал об этих умопомрачительных заявлениях. В самолете, помню, познакомился с Михаилом Шемякиным, который вез работы на выставку в Элисту по приглашению Кирсана и с энтузиазмом рассказывал, какие радужные перспективы обрисовал ему Илюмжинов. С Шемякиным потом столкнулся спустя несколько лет в одном из кабинетов, поинтересовался:
– Как прошла выставка?
– Да какая выставка?! – пожал плечами скульптор. – Одно название. Кирсан пообещал мне московский или питерский размах, а я – дурак – поверил. Он, правда, решил исправить положение и заказал мне огромную скульптуру священного животного. Сказал: поставим в степи, чтобы было видно издалека. А меня долго упрашивать не надо. Заказали – я делаю. Нанял людей, они мне все точно рассчитали: какой должна быть фигура, как ее поставить. Ну, я макет небольшой сделал, встречаюсь с Кирсаном, показываю. А он что-то замялся, голову опустил.
– Не нужно это, – говорит.
– Как не нужно? – удивляюсь. – Ты же сам просил. Все точно рассчитали, хорошо будет стоять. Никакие степные ветра не страшны.
– Ты не понимаешь. Не нужна такая фигура.
– Да как не нужна, Кирсан?! Почему?
– Понимаешь, тут такое дело…
– Да какое? Не томи уже душу! Говори.
– Такое дело…
– Ну же!
– Пока ты так долго исполнял заказ, мы священное животное поменяли.
На борту рейса Москва – Элиста ни я, ни Шемякин еще не знали о способности Илюмжинова менять и переделывать по своему разумению все что угодно. Я приехал на открытие матча в прекрасном настроении. Илюмжинов, безусловно, потряс всех присутствующих великолепной организацией и потрясающими музыкальными номерами: чудесные народные танцы, завораживающее гортанное калмыцкое пение, национальные ритуалы поклонения огню – сплошная услада зрения и слуха.
Как только закончилась феерия, я пошел на пресс-конференцию, где меня и огорошили вопросами об изменении правил матча. Я был уверен, что журналисты что-то напутали, но их активность не могла не насторожить. Освободившись от прессы, возвращаюсь на фуршет, посвященный открытию. Прихожу с опозданием и у входа вижу главного арбитра матча Герта Хайсена, которого знаю много лет. Вид у него определенно обеспокоенный, лицо почти зеленого цвета, в глазах растерянность, на лбу морщины, в руках дрожь.
– Что с тобой? – спрашиваю.
– Ничего. Тебе лучше поговорить с Илюмжиновым.
– Ты скажи, что стряслось. Я же вижу, что на тебе лица нет.
– Лучше поговори с Илюмжиновым.
– Ну, лучше так лучше. – Иду к Кирсану, искренне поздравляю с великолепно проведенным открытием и спрашиваю: – Кирсан Николаевич, мне кажется, какие-то проблемы с матчем возникли.
– Нет, почему? Какие проблемы? Все в порядке.
– Да вот журналисты мне на пресс-конференции намекали.
– Нет никаких проблем. Откуда такая информация?
– А что, и доигрывания, стало быть, не отменяли?
– Ах, доигрывания… – Кирсан похож на тетушку, только что вспомнившую о существовании дальней родственницы в глухом ауле. – Так это разве проблема? Это же плевое дело. Ну нет доигрываний и нет.
– Как это плевое дело?! – Еле сдерживаю подступившее бешенство.
– Ты понимаешь, журналистам гораздо интереснее, когда результат партии не затягивается. Сели – сыграли – разошлись. А у них горячие новости каждый день. Так что ни к чему эти откладывания, я думаю.
– А я знаете что думаю, Кирсан Николаевич?
– Что?
– Что вы блестяще знаете шахматы.
– Правда? – Он зарделся, не чувствуя подвоха.
– Правда. Поэтому завтра вы сядете за стол отстаивать звание чемпиона мира, а я уеду в Москву. – Не дожидаясь ответа, я покинул фуршет.
Илюмжинов заливал потрясение алкоголем, а потом устроил громкий скандал: жаловался, что никто не ценит его усилий, что он зря тратит свое время, что шахматисты – неблагодарные люди. Затем он во всеуслышание объявил, что никакого матча не будет, и отправился спать. Хорошо, что в Федерации нашлись разумные люди, которые все же решили понять причину конфликта. Обнаружив, что никаких бумаг с подписанными правилами в калмыцком офисе нет, они дозвонились до секретаря ФИДЕ, который, к счастью, как раз находился в Лозанне (ведь именно там расположена штаб-квартира Международной федерации), и попросили его помочь. Тот сразу поехал в офис, нашел наше с Камским письмо и отправил его в Элисту.
Сначала был разбужен Кирсан. Перед его носом помахали полученными правилами, попеняли и сказали: «Кирсан, ты не прав!» Затем среди ночи разбудили меня и радостно объявили, что доигрывания будут. Когда утром предстоит серьезный бой, вставать с кровати в три часа ночи – не лучший способ обретения формы, но терять матч с возвращенными правилами, конечно, не хотелось.