Анатолий Ильяхов – Сенека. Наставник императора (страница 2)
Утолив жажду фалернским, император наконец обратил внимание на Сенеку и, похоже, обрадовался:
– Вот замечательный повод прервать чревоугодие ради того, чтобы насладиться речами известного философа!
Клавдий не лукавил – беседы с мыслителями были тем редким случаем, когда общение с людьми доставляло императору удовольствие. В юности он получил прекрасное образование, свободно говорил на греческом языке, прочитал сочинения многих философов и однажды приступил к сочинению труда по римской истории. Правда, завершить по некоторым причинам не успел. Однако это не мешало императору блеснуть познаниями:
– Мне помнится, один мудрый грек утверждал, что пир без речей – всё равно что вместо прекрасной еды поедать сырые овощи и варёное мясо, – произнёс Клавдий.
– Трудно не согласиться с Фалесом[1], – учтиво отвечал Сенека, приблизившись к ложу императора и кланяясь. – Мудрый Фалес говорил: «Цель застолья не в том, чтобы вкушать еду и пить, а в том, чтобы делать это в ходе беседы».
Клавдий оживился:
– Тогда порадуй нас успехами моего приёмного сына!
– Они очевидны, цезарь! Нерон неплохо усвоил греческую и римскую грамматику. Читает произведения известных авторов. Тяготеет к поэзии, пытается сочинять стихи. Но для совершенства требуется время.
– Каким наукам ещё научил?
– Мальчик познал геометрию, необходимую для постижения законов пространственных отношений предметов друг к другу. Тем более что геометрия близка к астрологии.
– А это зачем Нерону?
Вопрос императора не смутил воспитателя.
– Общеизвестно, что звёзды во Вселенной движутся по непреложным путям для каждой. Кому открывается смысл небесного движения, тот обретает особую силу, называемую предчувствием. Благодаря предчувствию возможно предугадать судьбу человека, её изменения, и не только в личном плане. От обоснованного предсказания нередко зависит исход мировых событий.
Клавдий только сейчас заметил, что Сенека стоит у двери, поэтому жестом подозвал поближе и так же жестом пригласил присесть на край императорского пиршественного ложа, показывая, что заинтересован в продолжении разговора.
– Я слышал, что ты ещё обучаешь Нерона географии. Объяснишь, зачем она ему понадобится?
– Без всеобъемлющих знаний о территориях, подпадающих под власть императора, трудно представить могущество Римской империи. Причём исток могущества не только в обладании землями, но и в народах, проживающих в центральной части, на Западе и Востоке. Мой ученик должен чувствовать себя не только частью семьи императора, но и частью своего народа.
Клавдий некоторое время молчал, осмысливая услышанное. Но было непонятно, доволен ли он ответами Сенеки. Наконец спросил:
– Я наслышан о строптивости юнца. Иногда родная мать с ним не совладает. Как тебе удается учить Нерона?
– А я его не учу!
– Как тебя понимать?
– Я не преподаватель. Я наставник.
– В чём же разница? – удивился император.
– Преподаватель показывает собственные познания в предмете, не утруждая себя заботами о том, как воспринимает их слушатель. Преподаватель уверен в собственном превосходстве над знаниями слушателя. А наставник, прежде всего, выясняет, насколько ученик понятлив, и лишь затем излагает мысль, будто приглашая ученика в путешествие. Я не принуждаю Нерона запоминать, мне достаточно облечь слова в доходчивую для осмысливания форму, чтобы он сам, своими усилиями дошёл до остального – достроил картину воображаемых образов, где я показал лишь фрагмент. Такой подход позволяет ученику лучше усваивать знания, ведь знание, добытое самостоятельно, ценится гораздо больше.
Неожиданно в разговор вмешалась Агриппина:
– Я не ослышалась, ты говоришь о каких-то воображаемых образах для моего мальчика? Разве я не предупреждала, чтобы ты меньше всего занимался философией?
– Осмелюсь возразить, императрица, но за шесть лет моего общения с Нероном я убедился, что он силён не только в обязательных предметах. Природа наделила его отменными качествами, которые я стараюсь выделить, развить и сохранить ради того, чтобы Нерон стал выдающимся человеком, полезным Отечеству.
Лицо Агриппины подобрело.
– Нерон взрослеет. На твой взгляд, какими качествами он должен обладать, когда понадобится императору?
– Терпимостью и милосердием. Я обязан их воспитать в нём.
Агриппина собиралась возразить, но Клавдий поспешил сам спросить:
– У тебя есть способ добиться подобного совершенства в Нероне?
– Моим терпением и наставлениями. Мы же не сомневаемся, когда из крошечного семени кедра, упавшего в благодатную почву, вырастает огромное красивое дерево. Мои занятия на разные темы, даже на первый взгляд ненужные, наполняют духовный сосуд Нерона.
Клавдий задумчиво произнес:
– Похвально. Возможно, твои уроки с Нероном окажутся полезны и моему сыну Британнику. Пусть он тоже посещает твои уроки.
Музыка заиграла громче, что означало очередную перемену блюд. Появился повар с горшочком в руках, поставил перед императором и снял крышку. Моментально запахло восточными пряностями. Агриппина зачерпнула ложкой из этого сосуда и поднесла ко рту супруга.
– Попробуй, любимый, – прошептала она нежным голосом, – твои грибочки, которые ты так обожаешь! Сама приготовила, с любовью.
Клавдий тут же потерял интерес к Сенеке и переключился на угощение. Попробовал, зацокал от удовольствия языком, решительно придвинул горшочек к себе и отобрал у супруги ложку.
Престарелый Сенека наконец получил возможность расположиться на ложе, приготовленном для него у стола, но в отдалении от императора. Меж тем многие гости отставили свою еду и наблюдали за тем, как император поедал любимое рагу. После того как он поест, настроение у него станет превосходным, и этим можно будет воспользоваться, чтобы обратиться с просьбами.
Императрица тоже наблюдала за мужем, но Сенека заметил, что Агриппина при этом сильно побледнела и напряглась от волнения.
Клавдий доел, пару раз поскрёб ложкой по дну горшочка и с довольным видом прилёг на ложе. Однако воспользоваться благодушным настроением императора никому не удалось. Он почти сразу задремал. Агриппина, пытаясь сделать лицо равнодушным, искоса поглядывала на него.
Прошло немного времени, как император вдруг резко открыл глаза и, с усилием опираясь на руки, приподнялся. Выдавил из себя нечто нечленораздельное, похожее на стон или сдавленный крик, а затем захрипел и опрокинулся на ложе.
Среди гостей поднялась паника. Агриппина соскочила со своего ложа, кинулась к Клавдию, отпрянула, засуетилась и закричала:
– Это сердечный приступ! У него приступ! Где врач?
Тотчас появился Ксенофонт, влез пером в горло императору, пощекотал гортань, чтобы вызвать рвоту… Так поступали римские врачи при сильном опьянении. Однако эти манипуляции не помогли. Клавдию сделалось хуже: у него отнялся язык, он задыхался…
Император скончался в немыслимых муках на рассвете. Вскоре римский народ узнал, что Клавдий умер от сердечного приступа, не успев назначить преемника.
Часть первая
Пассажир до Корсики
Глава первая
По приказу императора
Быстроходная трирема[2] завершала трёхдневный переход из Италии на Корсику. Попутный ветер – моряки называют его «беневент» – хорошо наполнял прямоугольный парус, позволяя корабельным гребцам отвлечься на другие дела. Огромные нарисованные глаза на носу триремы и корма в виде рыбьего хвоста сделали боевой корабль похожим на диковинного монстра, а «чешуя» из развешанных по сторонам бронзовых щитов только усиливала это сходство.
Трирема принадлежала римскому флоту, инспектировавшему определённый участок Средиземного моря. На это указывал выдвинутый далеко вперёд металлический таран в нижней части, а ещё «ворон» – приподнятый трап с крюком, напоминавший клюв гигантской птицы. При абордаже его сбрасывали на вражеский корабль, и он надёжно «впивался» в палубу, куда римские воины перебегали по трапу, чтобы схватиться с врагом на его территории. Обычно этот манёвр заставал врага врасплох и заканчивался успехом римлян. Но команда триремы к боевым действиям не готовилась, поскольку ещё сто лет назад Помпей Великий[3] окончательно разобрался с пиратами, свирепствовавшими по всему Средиземноморью.
Три дня назад трирема отбыла из римской гавани Остий, приняв на борт центурию[4] легионеров-пехотинцев. Пока открытое осенним ветрам судно уверенно приближалось к своей цели, кто-то из них безмятежно спал, кто-то пребывал в отрешённом созерцании морского пространства, а кто-то думал о предстоящей службе на чужбине. Вместе с командиром, центурионом Спурием, воины должны были сменить ветеранов гарнизона. Что ожидает их на земле гордых корсов, за триста лет не смирившихся с положением жителей второстепенной римской провинции, – никто не знал. Но долг есть долг, и командир центурии лично обеспечивал его беспрекословное исполнение, о чём в том числе свидетельствовали шрамы на спинах легионеров, рискнувших пойти против слова центуриона и нарушить дисциплину.
Не узнать центуриона среди рядовых воинов было невозможно. Он всегда был в серебряных доспехах, при мече, кинжале, а в руке держал жезл из гибкой виноградной лозы – тот самый, которым проходился по спинам непокорных пехотинцев. Сейчас Спурий лежал в тени плаща, подпёртого короткими копьями – гастами (эта нехитрая конструкция часто выручала легионеров в походах). Командир центурии вяло сопротивлялся непреодолимому желанию заснуть, временами проваливаясь в глубокую дрёму. Но казалось, что даже сквозь сон он видит всё, что происходит на палубе, контролирует каждое действие своих воинов…