Анатолий Хохлов – Капкан для бессмертного адмирала (страница 12)
Атака захлебывалась в крови.
Багровая пелена отхлынула от глаз. Сердце бьется, кровь все еще течет по жилам. Капитан Мотохару, контуженый, но живой, усилием воли и новым всплеском адреналина заставил себя двигаться. Он приподнялся, сбросил с плеч обломки обрушившейся на него стены и молниеносно оценил ситуацию. Гражданские отчаянно храбры, но они даже не доберутся до врага. Если самурай им не поможет!
Лишенный меча и щита, стальной великан сорвался с места и, переступая через тела погибших товарищей, ринулся на врага.
— В атаку! В атаку! — загремело над полем боя и около десятка искалеченных, покрытых кровью, фигур поднялись. Солдаты из первой линии, в которой стоял и их капитан. Стоявшие за ними, самураи приняли на себя ударную волну взрывов и осколки бомб. Выжил всего десяток бойцов, но это были сильнейшие и самые отчаянные. До предела взбешенные гибелью товарищей и неизбежным поражением.
Несколько бандитов повернулись к ним и сразу пять «Разящих серпов» полетели самураям навстречу, но с солдатами такие номера проходили редко.
— Разрыв! — Мотохару вскинул руки к лицу и сложил пальцы в печать, помогая себе преодолеть последствия контузии. Навстречу смертоносным серпам ринулись дестабилизирующие импульсы, и силовые клинки с трескучими хлопками разлетелись облаками безвредного, быстро исчезающего тумана. Еще миг, и самураи налетели на бандитов, с ходу пуская в дело оружие и закованные в броню кулаки. Мотохару разворотил морду удачно подвернувшемуся бандиту, вырвал из рук умирающего врага ржавый топор, пустил укрепляющую Ци по трофейному оружию и обрушил его на череп следующего бандита.
Самураи ломились вперед, отвлекали внимание на себя и сшибали дзюцу бандитов точными импульсами своей Ци. Делали все, чтобы помочь самообразовавшемуся ополчению.
Горожане не подвели. Волной налетели на мохнатых уродов и началась лютая свалка, в которой не просили и не давали пощады.
— Убить! Убить их всех! — гремел над полем боя голос Мотохару. Самурай не замечал и не желал замечать тот факт, что за каждого поверженного бандита горожанам приходилось отдавать до жути много собственных жизней. Поле боя заливала кровь людей, храбрых, но почти бессильных против генетически измененных монстров, живого оружия новых войн. Последние защитники гибли один за другим, а к причалам справа и слева от корабля-призрака уже подходили черные паровые баржи. Они умело швартовались и выбрасывали на причалы широкие сходни, по которым, грохоча сапогами и лязгая оружием, в обреченный на гибель город устремлялись дикие орды собирателей добычи. Мародеры, насильники, людоеды и садисты. Покрытая струпьями и вшами, нищета мертвой страны. Те, что похрабрее, сбивались в ватаги и начинали обходить место побоища с флангов, надеясь напасть исподтишка и показать перед воинами свою удаль. Остальные же, не теряя времени, ломились в город, мечтая поскорее урвать кусок чужого благополучия. Некому было остановить их. Начиналось торжество безумия, вседозволенности и звериной жестокости.
Человек с пепельно-серым лицом и ядовито-желтыми радужками глаз любовался заревом, разливающимся над погибающим городом. Он стоял на холме и вид перед ним расстилался превосходнейший, благодаря широкой просеке, только что созданной одним из кошмарных тварей по его мысленному приказу.
— Восхитительное зрелище, достойное полотен лучших художников мира. — сказал он женщине, стоящей по правую руку от него. — Созидание и разрушение, как инь и янь переплетены в нашем мире и каждая из сторон изумительно прекрасна. Ты знала, что на этом месте всего сотню лет назад было большое поселение химарьяров? Люди с запада сожгли наши города и истребили мой народ, они победили и целый месяц праздновали свой успех, но посмотри, Хитоми! Войны меньше не стало. Акума правы абсолютно. Пока в мире есть хотя бы пара живых людей, война не закончится. Нет, не смотри на меня так, я не заражен и не собираюсь истреблять человечество. Война не закончится никогда, но можно к этому по-разному относиться. Как акума, мечтающие о мертвом покое для всего мира. Как златохвостые лисы, мечтающие о всеобщем счастье, любви и дружбе. Или же как я, находящий в этом хаосе энергий и эмоций огромное эстетическое наслаждение.
— Но если пр
— Расслабьтесь и наслаждайтесь, Хитоми-сан. Уверен, сортировка уже заканчивается. Осталось ждать максимум двадцать минут.
Не прошло и пяти, как серый человек получил доклад. Полуразложившийся, едва-едва переставляющий ноги ходячий труп ребенка получил удар передним щитом многотонного локомотива и превратился в вонючую размазню на металле, но успел передать увиденное другим монстрам. Армейский состав, до предела забитый сотнями перепуганных людей.
— Ты видел? — выкрикнул один из самураев, защищающих мастера-путепрокладчика.
— У этой твари… алая Ци! — ответил второй самурай. Он включил передатчик и заорал: — Командир! Йома на путях!
— Вот срань! — командир бронепоезда ударил кулаком по броне кабины. — Башню локомотива на нулевой градус! Разрывной заряд! Быстрее! Мастер! Укрепление Ци на лобовую броню! Приготовить огнеметы!
Башня начала поворот, но механизм ворочал тяжелый металл слишком медленно.
— Еще один! — проорал наблюдатель. — Перед нами! Пять секунд! Четыре! Три! Две…
Справедливость. Стальная жила. Воля для борьбы.
Справедливость? Нет. Его стальная жила — смертельная ненависть и жажда мести.
Ступая босыми ногами по шпалам, навстречу несущейся на него стальной громаде, шел полусгнивший тощий человек. Он знал, что сейчас умрет, но не боялся смерти. Потерять жизнь? А было ли в его жизни хоть что-то, чтобы хотелось за нее цепляться? Наверное было, но генерал чудовищ однажды сказал, что акума выжигают в памяти йома все добрые и хорошие моменты, оставляя только боль, горе и злобу. Объект шестьсот семьдесят забыл свое детство, лица родителей и даже собственное имя, но помнил грохот паровых молотов огромного завода, рвущий уши и разбивающий внутренние органы. Он помнил, как вокруг него суетились всевозможные трудовые паразиты, ищущие как урезать его зарплату и нагрузить дополнительной работой. Как ежемесячно рос заводской план, при таких же плановых сокращениях работников. Помнил налоговые поборы, щедро изобретаемые всеми, от городского и регионального совета, до верховного совета страны. Налог на землю под жилым домом, налог на пользование дорогами, налог на выходные дни, на бездетность, на уклонение от добровольных общественных работ. Он помнил, как переполненный паразитами, завод с шестьюдесятью директорами и тремя сотнями директорских советников заскрежетал, застонал и встал намертво. Как в дом, в котором он жил с самого рождения, пришли налоговые приставы и вышвырнули его, отъяв все имущество в счет налоговых долгов. Как он скитался по городам, сначала ища работу, а потом выпрашивая милостыню и еду. Он не спился. Только страшно исхудал, обовшивел и тяжело заболел. Голод… как же страшно ему хотелось есть… как же мучал его кашель, не позволяющий спать, и как же холодно было там, за мусорными баками у продуктового супермаркета, в которых оказался только строительный хлам и не нашлось никаких съедобных отбросов…
Он готов был умереть уже тогда, сил для борьбы не осталось. Хотелось только последний раз поесть горячего супа и принять лекарство, усмиряющее кашель. Если бы у него было хоть немного денег! Тогда, он смог бы мирно уснуть.
И в этот момент, появилась она. Рука, протянувшая ему купюру в тысячу Рю.
Шестьсот Семидесятый помнил, как поднял голову и увидел перед собой молодую девушку в шелковом платье и шубке из роскошного белого меха. Красавица-аристократка с улыбкой протягивала ему деньги, словно кусок хлеба голодному бездомному щенку. По щекам бездомного потекли слезы, когда он, обеими руками потянулся за деньгами, но не успел бродяга даже коснуться купюры, как его запястья захлестнула петля тонкой, прочной веревки. Девушка отступила в сторону, а трое парней рванули веревку на себя и вытащили грязного нищего из мятых картонных коробок, среди которых тот прятался от холода зимней ночи. С веселыми выкриками, смехом и бахвальством, детишки богачей принялись избивать пойманного бродягу самодельными дубинками, а потом привязали веревку к саням и принялись кружить по ночному городу, с улюлюканьем швыряя пустые пивные банки в волочащееся по промороженной мостовой полумертвое тело.
Размозженные колени, сломанные ребра, отбитые внутренности и вывернутые из суставов руки. Но плотная зимняя одежда защитила бродягу и, когда весельчаки наигрались всласть, он все еще был жив. Он помнил как сытые, лощеные и разодетые в дорогущее шмотье, все пятеро, две девушки и трое парней, окружили его, лежащего неподвижно и едва находящего в себе силы дышать. Девушка, что выманила нищего подачкой, вынула из сумочки ту самую купюру в тысячу рю, и небрежно бросила ее на тело умирающего.
— Заработал. Она твоя.
— Жив еще. — сказал один из парней, вынимая длинный нож. — Добить надо.
— А если не добьем, то что? Он псам закона показания даст? О нас в газеточке статеечку напишут? Да любого, кто попытается вякнуть, мой папаша рядом с этой падалью закопает!