Анатолий Георгиев – Мажоры СССР (страница 7)

Мониторили настроения студентов постоянно — с выдумкой, но туповато. Сейчас мелькают на экранах отдельные политики, учат нас, как правильно жить. А в начале восьмидесятых один из них, будущий депутат Госдумы, пришел в общагу и на студенческом сабантуе, произнеся тост за дорогого Леонида Ильича, внимательно проверил реакцию.

Ощущение безопасности? Да! Почему пишу не просто «безопасность», а именно «ощущение»? Да нет[16] безопасности в этом мире — ни сейчас, ни в СССР, ни в прочих заграницах. Возьмем, к примеру, не самый горячий в плане происшествий восемьдесят первый год. Одиннадцать попыток самосожжения на Красной площади. Гибель командования Тихоокеанским флотом в авиакатастрофе в Пушкино и еще более пятидесяти авиапроисшествий с многочисленными жертвами, среди которых столкновение пассажирского самолета с ракетоносцем, когда был поставлен «рекорд» несмертельного падения с высоты, не самое трагичное по количеству погибших: был Норильск, девяносто девять человек. Гагры — железнодорожное столкновение, семьдесят погибших, более ста раненых. Страшное наводнение в Хабаровском крае. Список могу продолжить, но и так понятно, что было именно «ощущение безопасности», искусно создаваемое властями.

Может, они и правы были, ответа у меня нет. Обществу куда хуже, когда пресса раскачивает, раздувает. Еще хуже, когда происходит рутинизация трагедии, превращение ее в инфоповод. На это некоторые справедливо возражают, что атмосфера тотального замалчивания довела СССР до краха. До сих пор никто не придумал, где золотая середина.

В СССР очень любили детей, причем, по мнению мэтра питерской журналистики Миши Иванова (Артура Болена), автора «Лестницы в небеса», «как-то даже преувеличенно горячо». А как иначе? Демографическую яму после войны никто не отменял. Вот и строили садики и школы, пионерлагеря и здравницы. И изрекали банальности с трибун, мол, дети — наше будущее, в то время как в Казани пацаны сбивались в банды и лупили это «будущее» арматурными прутками.

В старых дворах, в переулочках арбатских, детей выпускали лет с трех одних и без всякой опаски. И за ними сразу начинали присматривать те, кто постарше. Уникальный микромир, ныне забытый. В новых микрорайонах было уже по-другому, куда более раздробленно и по-пацански жестко. И все же Сливко, Фишер и Чикатило казались пришельцами с другой планеты, настолько в умах наших родителей не укладывались их деяния. Детей берегли, детей защищали, и незнакомый человек мог в любую секунду прийти на помощь ребенку, не опасаясь обвинений в педофилии.

Мне лет двенадцать было. Дед меня повез в Ленинград, заболел, и я неделю один рассекал по незнакомому городу, самостоятельно обежав основные музеи. С той поездки я заложил традицию вывозить детей и внуков в Питер в первый раз. Я сейчас не решусь отправить их одних гулять по городу, даже выбрав отель в самом центре. А тогда мы жили где-то на отшибе в гостинице министерства речного флота (дед был главным редактором морского журнала «Вымпел»), но страха за внука у него не было: в семидесятых была совсем другая атмосфера — безопасность детей была на суперуровне.

Но случались и проколы. В последний день я один отправился в «Север» на Невском проспекте, ибо обещал родителям торт из самой знаменитой кондитерской Петербурга — Ленинграда. Отстоял очередь, купил, немного волнуюсь насчет времени до отправки поезда (мы дневным уезжали). Тут черт меня под руку толкнул: взял и такси остановил. Меня довезли, но мелочи не хватило. Я говорю таксисту: обожди, сейчас деда найду и рассчитаюсь. Вышел, оставив торт в машине. Когда вернулся, машины и след простыл.

Но история имела продолжение. Где-то через месяц в московской квартире раздается звонок и меня приглашают к трубке по имени-отчеству. У родителей глаза по пять копеек. Мне сообщают, что злодей найден (я на вокзале диспетчеру такси накатал заяву), осужден коллективом и уволен. Ждите денег от него, уверяют. До сих пор жду…

Странный мир, знакомый и загадочный, весь сотканный из противоречий, по которому многим хочется лить ностальгические слезы и одновременно скрипеть зубами от ярости. Что бы с ним стало, если бы не пришел Горбачев, а с ним большая беда? Быть может, наша страна была обречена, как пророчествовала Д’Анкосс и как считали советники Рейгана, назвавшие СССР колоссом на глиняных ногах. Но, быть может, еще был потенциал, и нам просто не повезло со своим Дэн Сяопином?

Увы, история не терпит сослагательного наклонения, хотя мне все время хочется задать вопрос совкодрочерам: неужели вы скучаете по лечению зубов без наркоза, по вечному стоянию в очередях, по общественным туалетам, загаженным до уровня коровника где-нибудь на Нечерноземье, и по рассказам близких, как оно было в сталинских лагерях?

Вот лишь один документ, чтобы проиллюстрировать мою мысль о том, что поздний СССР — Кафка чистой воды. Инструкция Минфина СССР от 28 апреля 1986 года «О порядке обращения в доход государства предметов, оказавшихся в качестве подарков от иностранных организаций»: подарки стоимостью свыше пятидесяти рублей должны сдаваться частными лицами соответствующим организациям с последующей их реализацией через комиссионные магазины без компенсации их стоимости. Получается, мой тесть, который вывез с Кубы чучело крокодила и для этого оформил его как подарок министра (по-другому вывезти не получилось бы), мог его легко лишиться, болтани он на таможне об обстоятельствах дела?

Казалось, руководители разных рангов соревновались между собой, как бы побольнее лягнуть, чем бы еще унизить советского человека. Мы перестали замечать, как о нас постоянно, буквально ежедневно, вытирали ноги. Кому-то приходило в голову, почему лучшая гостиница в любом крупном городе называлась «Интурист»? Что это за сверхчеловек, именем которого называют здания? Почему не «Советская» (такие тоже были, но трубой пониже) или на худой конец «Ленинская»? Но мы знали, что иностранный турист — зверь полезный, из него валюту добывают, и не роптали перед закрытыми для нас валютными барами и московской «Березкой» на Малой Грузинской, где черную икру продавали за баксы.

Вы забыли про эти подробности — те, кто ностальгирует по СССР? Я жил куда лучше многих из вас, я был, как уже написал выше, мажором (не по духу или образу жизни, всего лишь по общественному положению: с двумя комнатами на госдаче, кремлевскими сосисками в холодильнике и с воблой в спецпайке), но мне и в страшном сне не придет в голову мечтать о возврате в тот мир. И слезы я готов лить лишь по утерянному чувству гордости за свою страну и по своей молодости — она была классная!

Все это рок-н-ролл

Мое превращение в мажора произошло внезапно. Так артист просыпается наутро знаменитым: открыл глаза — ба, я суперстар!

Отца взяли в ЦК на работу в конце 1978 года, и первое, что он сделал, — вручил мне билет на концерт «Бони М».

Это, доложу я вам, дорогого стоило. Человек с таким билетом в кармане был сродни небожителю, первым среди равных, ведь музыка «Бони М» в СССР была мегапопулярной, звучала из каждого утюга, на любой дискотеке, а задорное диско от ямайцев из Германии выпустили на виниле незадолго до их эпических гастролей в СССР.

Приезд «Бони М» в Москву был шоу мирового масштаба — без преувеличений! Именно эти концерты журнал «Тайм» назвал событием года, культурным прорывом железного занавеса. Московские записи продюсер группы продал за бешеные деньги европейским студиям домашнего видео. Фотографии участников группы, наряженных в русские меха, на Красной площади облетели газеты всей планеты.

С этими шубами, кстати, вышла настоящая полудетективная история. Артисты в Москве попросили море водки и русские меха. В «Березках» шуб не оказалось, и организаторы концертов не знали, что делать. Связались с куратором от ЦК, и тот организовал подвоз шуб из Казахстана с меховой фабрики, уголовное дело вокруг которой прогремело на всю страну в начале семидесятых. Оформлялось все как бог на душу положит. Зато фото на Красной площади вышли шикарные.

Я пробирался к входу в концертный зал «Зарядье» в гостинице «Россия» через огромную толпу людей. Над ней висело облако пара, на улице было дико холодно. Но публику не смущали ни ожидание, ни мороз под минус тридцать — каждый рассчитывал урвать лишний билетик, и чем ближе к входу, тем больше мне предлагали: пятьдесят, сто, сто пятьдесят. Позднее я слышал, что цена дошла до двухсот пятидесяти рублей — месячная зарплата на хорошей должности!

Интриги добавляли слухи: будут ли «южноамериканские музыканты», как их почему-то рекламировали публике, петь «Распутина» (там была строчка про «любовника русской королевы» и про секс, которого, как известно, в СССР не было) или им запретили? Не верьте тем, кто сейчас пишет, что песня так и не прозвучала. Именно с нее и начинался концерт. На сцену первым выбежал барабанщик, который стал выстукивать знакомый многим ритм, еще не добравшись до ударной установки, прямо по колонкам, установленным на сцене. Потом появились похожие на райских птичек артисты, и на весь зал грянуло: «Эй, эй, Распути́н!».

А в самом зале происходило странное: весь партер был заполнен солидными тетками с высокими прическами, увешанными золотом и держащими покерфейс, словно они были не на концерте, а на бюро райкома. Большую часть билетов распространили по организациям, и, как мне кажется, в основном они достались «нужным людям» из торговли в расчете на хорошие отношения в будущем. Рядом сидели ветераны с медалями и солидные мужи, которым место было не на диско-пати, а в каком-нибудь президиуме. Зачем они все пришли, для меня полная загадка.