Анатолий Георгиев – Мажоры СССР (страница 9)

Рождение первого ребенка и появление чуть позднее домашнего видео серьезно отодвинуло меня от музыки, западное кино овладело отныне моим сердцем. Но и сейчас, когда я слышу по радио заводные ритмы «Назарета» или задорную In the Summertime в исполнении «Манго Джерри» я прибавляю звук и улыбаюсь: здравствуй, молодость!

От кавказского гостеприимства до горохового самогона

Я ворвался в мир злоупотребления алкоголем так же неожиданно и резко, как стал мажором. О чем думал мой папа, отправляя меня в этнографическую экспедицию в Абхазию в мои неполные семнадцать лет? Наверное, он нарисовал себе красивую картинку, как я славно проведу лето в экзотических горных местах и вернусь домой полный приятных и ярких впечатлений. Действительность мощно превзошла и его, и мои ожидания.

Лето восьмидесятого, за месяц до Олимпиады. На тентованном ЗИЛе, набитом под крышу походным снаряжением, пилим из Москвы через всю страну до Сухуми, где подбираем остальных участников экспедиции (от Института этнографии в рамках международного проекта исследования проблемы долгожительства). Далее двигаем до Очамчира, сворачиваем налево в горы и через Ткварчели забираемся в настоящую Абхазию, не имеющую ничего общего с бронзовеющими Гаграми.

Вдоль бурной горной речки петляет грунтовка с булыжниками и дремлющими буйволами, вдоль нее на склонах притаились двухэтажные домики: на первом этаже живут хозяева, а второй — с лучшей мебелью, коврами и посудой — стоит пустой и ждет гостей, как издревле заведено.

Устраиваемся в школе напротив сельпо, где на полках пылятся такие сорта водки, про которые в богатой Москве уже и не помнят. А зачем водка местным, если в каждом подвале хранится немереное количество красного вина и чачи?

Тут же на новеньких «Жигулях» подкатывает горец и зовет меня с собой:

— Сейчас слетаем ко мне домой, прихватим ведро вина и устроим небольшие посиделки прямо у вас. А потом подготовимся и отметим ваш приезд всем селом!

Едем, действительно берем ведро вина без всякой крышки. Держать его предстоит мне, причем на вытянутых руках. Задача оказывается мне не по силам: машину трясет, она резко маневрирует на неровной дороге, ведро раскачивается и вино плещет через край.

— Вай! Ты что, не мужчина? — причитает водитель, с горечью наблюдая, как коврик пассажирского сиденья быстро намокает.

Я молчу, но внутри себя чертыхаюсь: вино на возвратном ходе ведра окатывает мои белые брюки, которые уже приобрели буро-серый оттенок на самом интересном месте.

Вопрос с брюками решился неожиданно просто. Прямо напротив школы, под горой, неслась стремительная горная речка. Я поздно вечером спустился на берег, вбил в него крепкий кол, к которому прицепил свои многострадальные штаны. Через два дня активного полоскания брюки стали как новые. И никто на них не позарился. Святые люди жили в селе, хотя и безбашенные.

Дегустация вина, состоявшаяся вечером, скоро превращается в обыденность, ибо застольем заканчивается каждое интервью (так называется опрос живущих в деревне старцев). Эти посиделки — мы выдерживаем от силы три-четыре интервью, после чего нас, вконец упитых, отвозит на базу наш верный ЗИЛ, — проходят по четкому сценарию, без каких-либо отклонений.

Стартом застолью выступали три рюмки чачи с неизменными тремя тостами: за хозяина дома, за дружбу народов и за мир во всем мире. Потом желающие переходили на вино, которое разносили женщины в чайниках, наливая его в обычные граненые стаканы. Закуска была незамысловатой (тушеная домашняя курица, мамалыга с сулугуни, мягкий сыр из буйволиного молока, напоминающий нежный творог, овощи и сезонные фрукты), а вино — великолепным, как и красноречие тостующих.

Главный колхозный банкет по случаю нашего прибытия проходил по иному сценарию. Традиционные три тоста с чачей продолжило необычное действие, связанное с вином. Кто-то встал и произнес тост. Далее эстафету подхватил «тост о двух стаканах». Это означало, что перед тостующим ставили именно два стакана с вином. Он поднимал первый, говорил тост, выпивал со всеми, а затем поднимал второй и снова произносил тост. Далее следовал тост о четырех стаканах, потом — о восьми, шестнадцати, двадцати четырех.

Понятно, что стаканов на такой аттракцион не хватало, поэтому их без зазрения совести отбирали у сидящих за столом, наскоро ополаскивали и расставляли наполненными перед выступающим. И, естественно, никто не требовал, чтоб тостующий сразу выпивал весь объем, но не выпить его он не мог, а это ни много ни мало составляло два-три литра «Изабеллы»! Чтобы «пивец» мог передохнуть, бралось алаверды — отдельный тост от сидящих за столом, в том числе и от гостя.

Если задача обычных посиделок — просто отдохнуть в приятной компании, оказав уважение хозяину дома, то застолье в честь нашего приезда, на котором собрались все жители села мужского пола — мандариново-мимозные короли, хвалившиеся машинами, как в старину своими конями, и прочими мужскими радостями, — преследовало весьма неожиданную цель: никто не должен был уйти на своих ногах. Для этого в качестве «стремянной» хозяйка дома вынесла для особо крепких поднос с кружками пива. Смутно помню, как нас как дрова грузили в кузов ЗИЛа. А наутро все начиналось по новой[19].

В СССР пили и по-другому, по-черному. Работяги в конце смены хлопали на троих, колхозники допивались до мутного глаза, шабашники могли бросить работу и уйти в многодневный загул, развязав по случаю Красной горки, интеллигенция банкетировала по любому поводу, а в буфетах при университетских аудиториях лекторам наливали коньяку для связок. Партаппарат подавал всем пример, умудряясь, как в Краснодарском крае, заработать уголовные сроки за пристрастие к официальным пирушкам. В буфете цековского пансионата утром в воскресенье буфетчица готовила подносы, на которых стройными рядами стояли прозрачные чайные стаканы с водкой и томатным соком на запивку. Далее к стойке украдкой и с оглядкой начинали подтягиваться вершители судеб страны — трубы горели.

^{Студенты пили по-разному: вот культурный вариант (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{Студенты пили по-разному: могли и по-черному (фото из личного архива О. Олейникова)}

Держалась лишь Томская область под твердой и бескомпромиссной рукой Егора Лигачева. В догорбачевские времена поехала туда межведомственная комиссия по науке, включая одного академика. Лигачев, в то время еще первый секретарь обкома, ее решил принять за городом, на стилизованной заимке. Стол заставлен сибирскими дарами, спиртного ноль.

Академик:

— Неужели мы не выпьем за щедрый сибирский край?!

Все молчат, включая моего батю, главу комиссии (ему не по чину члену ЦК указывать). Лигачев молчит. Академик снова:

— Щедра сибирская земля, да в горле сухо.

Лигачев буркнул официанту:

— Налей ему!

Официант выудил из буфета графинчик, собрался налить академику. Тот, поняв перспективы, молвил:

— Лей в стакан для воды!

Наверное, ситуация напомнила ему хорошо известную историю про его коллегу по Академии Александра Засядько, который меру знал.

История выражения «Засядько меру знает» приобрела ныне вид дурного исторического анекдота. Я же слышал другую версию, причем от куда более компетентных людей, чем доморощенные историки интернет-разлива. Возможно, это тоже легенда, аппаратная, из Общего отдела ЦК КПСС, который в том числе занимался министерскими назначениями.

Итак, на очередном застолье в Кремле, в большом зале и в присутствии множества орденоносцев, которых как раз и чествовали, Засядько, в то время возглавлявший комбинат «Сталинуголь», на весь зал гаркнул на официанта, убрав водочную рюмку и подставив стакан для воды (примерно 150 граммов):

— Лей сюда!

Этим он обратил на себя внимание Вождя. Далее официант для второго тоста уже без напоминаний налил ему в тот же бокал, и все заметили, что Сталин посматривает в сторону Засядько. А в третий раз будущий министр прихлопнул бокал ладонью, не давая его наполнить, и снова гаркнул:

— Засядько меру знает!

Прошло какое-то время, и Сталину передали список возможных кандидатов на пост министра угольной промышленности. Напротив каждой фамилии были пометки Общего отдела ЦК КПСС, напротив Засядько — «пьет». Сталин красным карандашом перечеркнул эту пометку и написал: «Засядько меру знает, назначить».

Отменным, видимо, хитрецом был Александр Федорович. Во всяком случае, выражение его прижилось, особенно среди мужей, уверявших в эпоху застоя своих жен на семейных застольях, что дно еще не пробито.

Увлечение алкоголем достигло таких размеров, что породило даже городские мемы. В советской Москве широко применялось выражение «час волка». Оно имело два значения. Первое имело отношение к часам на здании Театра Образцова: в 11:00 появлялся волк с ножом, и как раз в это время начиналась торговля спиртными напитками. Второе — это обозначение промежутка между 18:00 и 19:00. Оно возникло в связи с новым ограничением времени продажи алкоголя согласно очередному антиалкогольному закону СССР от 16 мая 1972 года. Соответственно, рабочему люду требовалось рвать когти, чтобы успеть затариться спиртным после работы.

Не буду описывать повсеместное увлечение портвейном и плодово-ягодным вином: про это не писал разве что ленивый. Но на ум приходит одно воспоминание о культуре употребления спиртных напитков, которое разительно отличалось у разных социальных групп, доходя порой до курьезов.