Анатолий Галкин – Искатель, 2007 №2 (страница 29)

Заключенной со второго этажа, с учетом ее женского пола, Егор разрешил освободить ноги, а руки связать спереди.

К вечеру все устали, но начальник тюрьмы составил график дежурств — двое спят, а третий контролирует пленников, бегая вверх и вниз. Поскольку по этому документу развернулись дебаты, Верочке удалось услышать важную часть секретного списка. Анна спала последней — с четырех утра и до шести.

Уже в десять вечера Вера заснула. А проснулась в пятом часу, как и задумала… Она приоткрыла правый глаз и осмотрелась.

Анна сидела в раздолбанном дачном кресле и сладко спала… Костя, который в это время должен был проверять посты, бегая вверх и вниз, не проявлялся.

Верочка покрутилась, проверяя скрипучесть кровати… Нормально! Диванчик издавал лишь легкий убаюкивающий шорох.

Она села и прислушалась. Потом встала и босиком скользнула к столу. Вчера она заметила там инструменты тюремщиков: ножи, ножницы, веревки, скотч. Глаза уже привыкли к темноте, да и начинался рассвет. Совсем как прошлой ночью, когда Леша наклонился над ее кроватью… Верочка выбрала нож, взяла его сначала губами, а потом крепко стиснула в зубах деревянную ручку… Лезвие было с пилочкой и его зазубринки не резали веревку, а рвали ее. Или Бог ей помог, или веревка была гнилая, но через две-три минуты она освободилась.

О дальнейших действиях Верочка заранее не думала. Вот она, Анка-тюремщица, вся в ее власти. Вера на цыпочках прошла в угол комнаты. Там заботливый Егор поставил чугунный казан, который предложил использовать как парашу. Пока сосуд был пуст.

Тяжеленная штуковина зависла над головой Анны и с неприятным звуком опустилась ей на темечко.

Волнуясь, Верочка взяла безжизненную руку и прощупала запястье. Пульс хорошего наполнения. Теперь можно использовать все, что приготовлено на столе: веревки, ножницы, скотч…

Спускаясь вниз, она прихватила с собой два ножа. По одному в каждую руку. По одному на каждого несвязанного тюремщика.

Егор лежал на кровати. Сытин — на полу. Костя сидел, прислонившись к стене… Странно, но все спали!

Верочка на четвереньках проползла к стулу, на котором дремал привязанный Алексей. Переложила ножи в одну руку, приподнялась, поцеловала Сытина в небритую щеку и сразу же ладонью закрыла ему рот. Иначе он мог вскрикнуть. От страха или от радости, что на рассвете его целует красивая девушка.

Но пленник и не думал кричать. Он обладал крепкими нервами, а еще — умом и сообразительностью. Глазами Сытин показал на свои ноги, потом на руки, а в конце многозначительно причмокнул губами.

Убегая, Сытин прихватил лежавший на тумбочке газовый «Макаров». Но на пороге дома он притормозил Веру, и они вернулись к комнате, где мирно спали Егор и Костя.

Алексей лихо свистнул, как охотник, поднимающий дичь, и выстрелил газовой дрянью в глубину комнаты. Сразу же захлопнул дверь и прислушался… Оба спящих вскочили, потоптались и с грохотом свалились.

Выскочив за ворота, первое время они рвались к свободе, не выбирая пути.

Остановились передохнуть, когда начался лес. И тогда Сытин сообщил Вере, что он дурак:

— Ну что мне стоило проколоть шины у серой «Хонды»? А еще лучше — найти от нее ключи и уехали бы как белые люди. Кого боялись, что мешало?

— Но назад нельзя. Вернемся — пути не будет. Да и эти чудаки могли очухаться. Нам в машине много газа попало, а тут один выстрел в огромной комнате.

И они пошли, куда глаза глядят.

Где-то за холмом заурчал мотор и мелькнула серая легковушка. Или «Хонда», или что-то другое, но оно приближалось.

Сытин стащил Верочку с дороги, и они залегли в кустах за обочиной. Как партизаны при захвате языка.

Глава 7

Как любая творческая личность, Семен Маркович был человеком наивным. И художник, и писатель, и актер должны уметь окунуться в некий вымысел и жить в нем, как в настоящем мире.

Несколько дней назад Семену Марковичу предложили роль несправедливо обвиненного. И он органично вошел в образ. Он играл, как гениальный трагик, как Качалов, как Остужев, как Рина Зеленая.

В первый же день Семен обрадовался тому, что его поместили в изолятор временного содержания, в камеру предварительного заключения. Временного и предварительного! Эти слова вселяли надежду. Скоро все изменится!

И изменилось… Ему по всей форме предъявили обвинение в убийстве и перевели в следственный изолятор, в грозное СИЗО. А это уже тюрьма.

В КПЗ добрые люди его просветили, что камера называется хатой, дожка — веслом, а миска — шлюмкой. Его пугали обязательной пропиской со всякими подлянками. Например, нарисуют на стене мужика с кулаками и предложат новичку с ним подраться. Бить по шершавой стене? Руки в кровь собьешь! А всего-то надо сказать: «Не боюсь его. Он слабак. Пусть первым ударит».

Но зря его пугали, зря на понт брали. Все это оказалось лажей. Неправдой! Прописка есть, но для салаг, для мелюзги.

Режиссера встретили весьма уважительно. Авторитетная фигура — начальник театра, да еще проходящий по мокрухе!

Семена Марковича сразу взял под крыло смотрящий в хате и определил ему шконку (койку) подальше от параши. Самая элитная кроватка!

Смотрящий провел краткий инструктаж:

— У нас правильная хата. Все живем по понятиям… Правила простые — уважай соседей. Не матерись, не используй парашу, когда народ кушает, не роняй хлеб на пол и вообще — мой руки перед едой…

А еще для нового постояльца решили сыграть спектакль под названием «Сознанка». Смотрящий подмигнул рыжему парню, и тот начал колотить в дверь с глазком и окошком-кормушкой:

— Открой, начальник! Сознаться хочу! Бумагу дайте! Чистосердечное писать буду…

Когда бумага появилась, все сгрудились за столом и стали сочинять признание, напоминавшее письмо запорожцев султану. Целый час в хате стоял хохот. Общий смысл текста был следующий: «Сознаюсь, что много лет назад корешок по кличке Чубайс вовлек меня в банду Ельцина. Тот соорудил сходку авторитетов в лесу, в какой-то пуще. Паханы побазарили и здесь же пришили свою мать-родину. Расчленили ее и ограбили…» Дальше в том же духе.

Весь вечер хихикали, представляя, как следователь будет читать бумагу, как задергает ручками-ножками…

Семен Маркович приободрился — жить стало лучше, жить стало веселее… Он решил в ближайшее время поставить в театре какую-нибудь вещицу о тюряге. В крайнем случае, пьеску «На дне».

В том, что его отпустят и он вернется в театр, Семен не сомневался… Он же был наивный.

Машина, выехавшая из-за бугра была серая, но не «Хонда», а простенькая «девятка» не первой свежести.

Верочка вскочила и, размахивая руками, рванулась на дорогу. Это не Москва, здесь попутчиков возьмут. И не за деньги, а просто так, по доброте душевной.

Парнишке за рулем было лет двадцать. Сытин сел с ним рядом и заговорил беспечным тоном:

— Хорошая тачка.

— Отличная! Но старая. Я уж третий хозяин у нее… А вам куда?

— К Москве поближе… Тебя как зовут?

— Леха.

— Тезки значит. И я Алексей. А это Вера… Вот что, Леха, ты фирму «Опель» уважаешь?

— Еще бы! Мечта детства.

— Тогда так, Леха. Тут в пяти километрах в роще стоит мой «Опель». Я пишу тебе доверенность и отдаю навсегда.

— За бесплатно?

— Нет, за твою «девятку». Уж больно она мне понравилась. Зверь, а не машина.

— Да, рычит она грозно… А «Опель» на ходу?

— Что ты, Леха! Почти новенький. Двухлетка со всеми наворотами… Ищут нас, Леша. Могут сторожить на шоссе. Если за «Опелем» поедут, поводи их часик и покажись. Сразу отстанут. Им мы нужны, а не машина… Договорились?

— Да я за «Опель» этих козлов три часа водить буду!

Обмен оформили за десять минут и сразу поехали. Впереди гордо плыла красная иномарка, а в ста метрах серой мышкой плелась «девятка».

Пыльная проселочная дорога не могла длиться вечно. Но там, где начинался асфальт, притаилась в кустах осторожная «Хонда». Она сидела в засаде, поджидая свою жертву.

На холме Сытин притормозил. Там впереди начиналась погоня… Леха, очевидно, сразу заметил «козлов» и рванул «Опель» во весь опор. «Хонда» догоняла, но не очень. Они улетели налево, в сторону Москвы. И тогда рычащая «девятка» съехала с пригорка. Вперед и направо, туда, где Коломна, где домик у Оки.

Суетливая Наталья, дети, подарки, радостный смех — все это они ожидали. Но не думали, что после утери «Вальтера» Петя Колпаков, по кличке Малыш, вернется и будет вести себя как ни в чем не бывало. Сытин три раза назвал свою фамилию, сообщил, что у него была жена Ольга. Была и пропала… Малыш реагировал, но нормально. Без испуга, без дрожи в руках, без чертиков в глазах. Или он артист гениальный, или ничего об убийстве Ольги не знает… Но Сытин решил устроить прямой допрос. И с пристрастием.

Наталья первым делом затопила баню и предложила мыться парами, по семейному признаку. Сытин почти согласился — парами, но по половому признаку. Мужики первые…

Мокрый и чистый Алексей выскочил в каком-то халате и придавил банную дверь бревном.

В срубе было лишь одно окошко величиной с обувную коробку. Через минуту задергалась дверь, и вскоре в оконце появилась голова Малыша. Не вся, но глаза, нос, губы.

Голова резонно спросила:

— В чем дело?

— Вы задержаны, гражданин Колпаков. Не дергаться и четко отвечать на вопросы.

— Ты что, Алексей, сдурел?