Анатолий Ехалов – Деревенские истории (страница 6)
– Как жив? – вскинулась Авдотья.
– А так. Пуля, которой стреляли в него, ушла ветер искать. Уж я-то знаю, как пуля в человека входит. Тут совсем другой звук был в логу-то. Жив Николай. Дай срок. Объявится.
– Так уж два года минуло.
– Объявится.
И верно, Данила Андреянович оказался провидцем. То ли какая существует связь между родственными людьми, невидимая и не осязаемая, но все эти годы жила в его сердце уверенность, что старший его, Никола, жив и соединится рано или поздно с семьей.
Не говорил никому, боялся, что чекисты примутся искать воскресшего человека.
…Прошло еще немного времени, и поздним вечером в окошко Житьевым постучали.
Замирая сердцем, Авдотья отодвинула занавеску и тут же села на лавку.
– Микола! – прошептала она, лишаясь чувств.
Это и в самом деле был их старший Николай.
Он пришел из городка, куда добирался несколько суток, ночуя по деревням. Пароходы уже не ходили.
– Да как хоть ты нашел-то нас. Мы никому не писали, да и некому особо писать. Всех родных из Уваровки выгребли, – хлопотала мать, собирая на стол.
– Вас теперь искать нетрудно, – отвечал Никола. – Вот газеты про батьку пишут: ударник. – И он вытащил из нагрудного кармана сложенную газету. – Как прочитал, так сразу и поехал в вашу глухомань…
– Да где был-то?
– В Воронеж от голода бежал, сначала на мясокомбинат взяли бойцом, потом в Тулу перебрался. Я бы у вас остался, так по вашим спискам меня, поди, уж и в живых нет.
– Да, Микола, – сказал отец. – Мы тебя числили потерянным. И в списках переселенческих тебя чекисты вычеркнули, как расстрелянного. Но я-то чувствовал, что ты жив, в тебе не одна жизнь заложена.
– Да как хоть, скажи, спасся? Ведь на расстрел, тебя, голубчика, повезли. И я тебя грудью заслонить не смогла, – заплакала мать.
– Да я вознице сапоги свои предложил, если отпустит. А тот и говорит: «Зачем мне тебя отпускать? Ты – враг народа. А сапоги я с тебя и с мертвого стащу».
– Ой, и злодей! – всплеснула Авдотья руками. – Сколько зла на земле Бог попустил. – И она начала истово креститься на иконы.
– Ну, и как договорились? – Данила Андреянович включился.
– А я ему, вознице, и говорю: «Да как ты будешь потом жить с этим. Ночью сапоги поставишь под кровать, а я и мертвый за ними приду… Схвачу тебя за бороду. Верни… Не тобой нажито…»
Тот подумал, подумал: «Сымай сапоги. И тикай по логу. А для верности я пульну в овраг, а ты тикай». Вот так, мамка, тятя я и втик.
А потом голод! Это, мамка, представить трудно, что было. Люди, как мухи по осени, мерли, дети, старики… Счет, говорят, на миллионы шел. Хоронить не успевали.
Все, что было у колхозов в закромах, выгребли силой, оставили на произвол судьбы.
Отряды с винтовками и пулеметами в каждой станице, в каждом хуторе. Колхозников били, ставили к стенке, жгли пятки, чтобы выведать, не запрятана ли где у них пшеница…
В одном хуторе двух колхозниц после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили бежать к хутору рысью.
В соседнем с ним колхозе людей били шашками, раскрывали колхозниками крыши и разваливали печи, как у саботажников.
Я все переживал за вас: как вы там с такой оравой… Нашел, слава Богу!
– Ну, теперь-то вместе. Чего-нибудь да придумаем, – сказал успокоенно Данила Андреянович. – Комендант у нас – человек.
За темными окнами начинался снегопад, скоро выбеливший и обновивший хмурый осенний мир.
Глава 7. Две десятилинейные
Санко Ястребов, простой деревенский мужик, плотник, единственный на всю округу строитель мостов и устроитель плотин, был приговорен к расстрелу.
За год же до того события у Санка умерла жена, оставив на его попечение двоих детей, одного четырех лет, а второго – шести.
Санко стал присматривать себе жену.
А и смотреть было нечего, у него в батрачках работала соседка, Платонида. Скотину Санкову обряжала, коров доила, огород вела, за детишками присматривала, пока Санко на своих мостах и плотинах пропадал.
А надо сказать, что красы Платонида в свои шестнадцать лет была неописуемой, парни из-за нее с ума сходили и бились смертным боем.
Да и мужики мимо не могли без вздоха пройти. Вот какая была Платонида – Платошенька, русокосая, голубоглазая настолько, что можно подумать, что ее мать подобрала в цветущем льне.
И вот когда Санко свободен стал и жениться замыслил, то лучше Платониды жены себе не увидал. Хоть и молода была Платошенька, хоть и в батрачках числилась и за любую грязную работу бралась, но строга была и независима. Пройдет, бывало, с ведрами мимо королевой, да так пройдет, что у Санка дух займется.
И вот когда стало невмоготу, когда понял, что на четвертом десятке влюбился напрочь, не вздохнуть, ни выдохнуть, пал в ноги батрачке своей:
– Платошенька, свет мой ясный! Люблю и век любить буду. Пойди за меня.
Это было в пору коллективизации. Санко справно жил, для кого-то и завидно. Какой еще доли искать батрачке безземельной. И мать натакала: иди, дочка, не сумлевайся.
Так вот Санко Ястребов, зажиточный мужик, устроитель мостов и плотин, справлял с юной Платонидой Егоровной свадьбу.
Всего у него было в достатке. И денег, и коров пяток, и лошадей пара, и земля.
Позвали гостей, наварили пива, напекли, нажарили всего. Свадьбу смотреть, была такая традиция, собралось народу с нескольких деревень.
Гости за столами сидят, а зрители в избе, в сенях, на печи, на полатях, на завалинах, в окна пялятся.
Богатая свадьба. Две десятилинейные керосиновые лампы под абажурами сияют.
Это же какое богачество: десятилинейные! Завидки берут. Семилинейных-то в деревне не было…
Вот свадьба идет чин-чином. Гости пьют и закусывают, смотрящие – глядят.
И были в сенях при раскрытых дверях среди смотрящих братья Харины.
Эти были в деревне активистами новой власти, агитировали народ в колхозы вступать, и к Санку Ястребову относились с недоверием. Тот как-то уклонялся от разговоров о колхозной жизни.
И вот этих братьев стали завидки забирать от сияния десятилинейных. Один из Хариных, Ванька Кривой, стал подбивать Колесенка, придурковатый малый такой был на деревне: все время рот на огород и сопля на щеке:
– Мол, чего они тут разгулялись! Ни пива не поднесли, ни пирогов. Щелкни-ка ты им по лампам батогом!
Колесенок с дурной головы и выскочил, лампы у Санка побил. Все заорали, заскакали.
А Санко схватил ножик, столы перепрыгнул. Платонида метнулась перехватить его, да схватилась за лезвие рукою и всю ладонь разрезала. Кровь так и брызнула!
А Колесенок видит, что неладно сделал, бросился бежать, прятаться.
А Санко нагнал его в сеновале, повалил. Слышали только, как Колесенок вскричал: «Не губи, Санко, прости!» Потом захрипел.
Санко его на раз, как поросенка, завалил.
…Свадьба распалась. Завязалась драка. Кто за Санка, кто против его… Зеваки меж собой схватились. И пошло, и пошло, как пожар полыхать. Кто с кем бился, за какую правду, не знают. Эта драка на соседние деревни перекинулась. И там пошло противоборство.
Кто победней – на колхозы смотрел с надеждой – одну сторону взял, кто побогаче – другую.
Надо сказать, что напарник Санка по строительству мостов, Василий Егорович Долгоусов, в драке не участвовал, отошел в сторонку и глядел только, как народ друг другу носы квасит. Но куда от судьбы? Оказался едва ли не главным ответчиком, когда началось судебное разбирательство.
…Вот через неделю едут уполномоченные представители для разбирательства. Три человека. Собрали сельский сход.
Братья Харины – активисты стараются вовсю. Посадили на скамейку Санку Ястребова.
– Он против колхозов агитировал! – Ванька Харин поднялся. – Даю показания… Он и Колесёнка, бедняка, убил по классовым соображениям. Да он не один тут воду мутил. У них тут целая банда кулацкая.
– Назовите поименно, – из президиума просят.
– А вот Василий Егорович Долгоусов.