Анатолий Дроздов – Рота Его Величества (страница 13)

– Не беда, – откликнулся я и полез в рюкзачок.

В штабе его перетряхнули, но вещи не тронули. Оставили даже ружье, велев, правда, разрядить. Запасные трусы оказались на месте, как и освобожденные от камней носки. Камни носкам не понравились – один разорвался, второй был в пятнах.

– Я постираю. – Ула забрала носки. – И заштопаю.

Я пожал плечами: в кроссовках можно и на босу ногу; женщины, к примеру, так и ходят. Мы с Риком направились в глубь сада, где над крышей баньки дымилась труба. Баня не протопилась, но ждать мы не стали. В парной было тепло, вода в котле согрелась – чего еще? Печь-каменка и железный котел здесь были такими же, как в бане у деда. В этом мире все было похожим: дома, одежда, речь; только выглядело все как в историческом фильме. С одной поправкой: фильм сняли в Голливуде по сценарию выходца из Айовы. Режиссер, естественно, вырос в Айдахо. Два глубоких знатока России объединились, чтобы сотворить сей шедевр. В их представлении именно так жили русские. Строили дома, топили бани, шили мундиры и платья до пят. Из картины выпадали только имена. В американском фильме Рика звали бы Иван, а фамилия у него была бы Чехов. Улу величали бы Наташей, и роль ее доверили бы молодой Кински, потому что, по мнению режиссера, у этой немки славянское лицо…

Мы посидели на полке до обильного пота, потом взяли деревянные шайки. Нашлись мыло и мочало, в предбанник мы выбрались розовые и чистые до скрипа кожи. Пока мы плескались, одежду мою почистили, кроссовки оттерли от грязи. Не приходилось сомневаться – работа Улы. Сестра у Рика оказалась замечательной.

Эта мысль нашла подтверждение в доме. Стол снова накрыли. На этот раз его украшала бутылка с прозрачной жидкостью, два стакана и тарелка с нарезанным салом.

– После бани укради, но выпей! – подмигнул мне Рик. – Генералиссимус Суворов заповедал.

Мы не стали обижать генералиссимуса и последовали завету. В бутылке оказался самогон, мягкий и ароматный. Сало, свежепосоленное, с чесночком, таяло во рту. Вечер выдался славный. Чистый и умытый, я сидел за столом, вкусно ел, сладко пил, а вокруг наблюдались исключительно приятные люди. Я понятия не имел, где нахожусь и зачем, собственно, меня сюда принесло, но это меня не тревожило. После вчерашней перестрелки и догонялок по пересеченной местности вокруг был рай.

От второго стакана я отказался, как и от предложения покурить. Рик вышел, Ула прибрала со стола и внезапно взяла меня за руку.

– Ногти не стрижены! – сказала укоризненно.

Я глянул – ногти и впрямь не радовали. Спуск и подъем по корням не пошли им на пользу, к тому же стриг я их давненько.

Ула извлекла из кармана маленькие ножницы. Я попытался их отобрать, но не тут-то было! Я не стал настаивать – лень. Ула принялась за мои ногти. За этим занятием и застал нас воротившийся Рик. Он нахмурился и вышел.

– Я постелила на кровати! – сказала Ула, сметая в ладошку обрезки ногтей. – Отдыхайте!

Я последовал совету – глаза слипались.

Во дворе Рик преградил Уле дорогу.

– Отдай! – сказал сердито.

– Нет! – сказала Ула.

– Отдай! – повторил Рик, подступая.

Ула спрятала кулачок за спину.

– Отберу! – предупредил он.

– Только попробуй! – крикнула она. – Ты не смеешь! Я… Я повешусь!

– Ула! – сказал Рик, отступая. – Опомнись! Это запрещено! К тому же мы его не знаем.

– Сам говорил, что хороший!

– Как солдат! А каков человек? Не забывай: он ари! Есаул велел за ним присматривать.

– Я и присмотрю!

– Это как?

– После венчания.

– Ари не женятся на вейках!

– Женятся! Сам знаешь!

– Лучше б этого не было!

– Как ты можешь! – Ула всхлипнула. – Папа любил маму!

– Если б любил, не уезжал бы!

– У него были дела!

– Знаем мы эти дела. Другую завел!

– Не смей так говорить! Отец нас любил! Он дал нам все!

– Кроме фамилии.

– Это не его вина!

– Ула, – сказал Рик как мог мягче. – Пожалуйста. Я тебя прошу. Не делай этого.

– Отойди, – сказала сестра.

Рик плюнул и отступил в сторону. Ула проскочила мимо и выбежала в калитку.

– И ведь сам привел… – вздохнул Рик, провожая ее взглядом.

Ула же, миновав станицу, направилась к лесу. Здесь, на опушке, стояла изба: маленькая, замшелая, огороженная трухлявым плетнем. Ула скользнула в калитку и поскреблась в обитую заскорузлой кожей дверь.

– Кто там? – раздался из-за двери скрипучий голос.

– Я, бабушка Наина!

Дверь открылась, на пороге появилась старуха: сгорбленная, в потертом полушубке. Лицо ее было сердитым.

– Ула? Чего тебе?

– Вот! – Ула раскрыла кулачок.

– На порчу?

– Что вы, бабушка! – испугалась Ула.

– Шучу! – засмеялась старуха, показав два зуба. Один зуб у нее рос сверху, второй – снизу, прочие отсутствовали. – Заходи.

Наина посторонилась, пропуская гостью в дом. Ула вошла и встала у порога. Маленькое окошко, единственное в избе, давало мало света, и Ула постояла, привыкая к полумраку.

– Значит, приворот? – спросила старуха, снимая с полки плошку и кусок воска.

Ула кивнула.

– Лет тебе сколько?

– Семнадцать.

– Не рано замуж?

– Нет!

– Влюбилась?

Ула кивнула.

– Хорош собой?

– Он! – Ула набрала в грудь воздуха. – Он…

– Увидела, и сердце замерло?

– Да! – выпалила Ула. – Как вы узнали?

– Будто ты здесь первая… – вздохнула старуха. – Чем хоть глянулся?

– Он такой… Как богатырь из сказки!