Анатолий Дроздов – Ломщик (страница 3)
– Как тебя зовут? – спросила незнакомца, усадив его на стул.
– Макс. Полное имя – Максим, – проговорил парень. – Отчество – Юрьевич.
– Никого не знаю с таким именем… – удивилась девушка. – Не важно. Я – Энга, моя соседка – Тила. Есть хочешь? Я как на смене пообедала, больше ничего не ела.
– Хочу…
«Какой „многословный“! Словно легендарный древний оратор Цевроний», – подумала Энга и быстро кинула полуфабрикаты в электронную печь. Питались здесь блюдами из оленины, в средней полосе жуть какими дорогими, но в Заполярье ливер и обрезь мяса оленей шли в пищу даже осужденным, что было дешевле, чем доставлять продукты с Большой Земли. Конечно, кое-что возили – крупы, жиры, зелень, специи. Мясом и рыбой городок снабжал себя сам. По весне к берегу подойдет невероятное количество рыбы, часть ее отловят и заморозят на весь год. На Кетском полуострове сметана, мороженое, обыкновенные фрукты считаются деликатесом, зато филе красной рыбы, стоящее 135 голдеров за порцию в ресторане столицы, доступно, как снег зимой.
– Что будешь есть? Мясо, рыба?
– Как в самолете: курица или рыба?
Он первый раз произнес длинную фразу, и в ней обнаружилось сразу два непонятных слова.
– Слушай, Макс, – фыркнула Энга. – Ты в голове ничего не отморозил? Я не знаю таких слов: «самолет», «курица». И говоришь странно, будто издалека приехал.
– Я из Петрозаводска. Куда я попал?
– Петро… чего?
– Город такой. Карелия. Север России. Разве это не Россия?
– Наверно, твоя Россия – какая-то деревенька, – Энга хмыкнула. – Не слыхала о такой. Мы в Рутении, самой большой по площади стране на свете. Северо-западная оконечность, Кетский полуостров. Городок Тремиха для осужденных. Вспоминай! Тебя за что посадили?
– Меня никто и ни за что не сажал.
– Святой Болтуарий! Каждый второй заключенный клянется: посадили ни за что. Или за дело, но дали несправедливо много. Но чтоб не сажали… Включи чип и спроси приговор. Это не отключают даже опасным, чтобы помнили, за что сидят. Ну? Сколько лет впаяли?
– Девушка… – Макс вздохнул. – Я не знаю, что вы имеете в виду под словом «чип», я совершенно голый, без карманов, на мне только ваши полотенце и покрывало. И нет никакого чипа.
– Тила не слышит.
– Что?
– Почему ты говоришь «вы»? «Вы имеете», «ваше полотенце». Тила в комнате, я одна на кухне. Или тебе кто-то мерещится? А по поводу чипа – неужели забыл? Пощупай затылок, шрам у всех остается.
Он молча повернул лысую голову, и Энга с легким ужасом увидела: кожа там девственно-целая. Охнула от неожиданности: такого просто не может быть! Ему не вживляли чип?! Но как же он жил все эти годы?
Чисто машинально протянула ему контейнер с разогретой рыбой. Есть, наверно, можно научиться и без вживленного в голову чипа.
Девушка, представившаяся Энгой, была странной. Встретилась бы зимой в Петрозаводске – наверняка привлекла бы взгляд Макса. Симпатичная, ладная, но в целом не особо выделяющаяся. В зимней шубке мехом внутрь и в чунях, меховая шапка на голове. Сняла верхнюю одежду и осталась в теплой рубахе, заправленной в штаны. Светловолосая, с недлинной причёской, курносая, синеглазая, примерно его возраста – двадцать с небольшим на вид, аккуратного росточка. А как открыла рот да начала трепаться со второй обитательницей их домика, Макс почувствовал, что словно за границу попал. Язык вроде русский, но ударения совсем непривычные и произношение другое, более звонкое.
Пока парень уминал разогретую ею рыбу, Энга молчала, снова приняв вид обычной россиянки славянского происхождения.
Что интересно, так это не «деревня» Россия, а Рутения. Слово знакомое. О, вспомнил: немцы, когда оккупировали Беларусь, называли ее «Округ Белорутения». Рутения – Россия? Кетский полуостров – Кольский? Вот бы карту посмотреть…
Но особенно впечатлило про чип и острое сочувствие, что у Макса его не оказалось. Словно здесь, на Кольском (Кетском) полуострове сбылись опасения сторонников одной из самых жутких теорий заговора: людей чипируют и управляют ими как марионетками. Ставят эксперимент, не выпуская за пределы этого городка, влияют ментально…
Это все объясняло, кроме одного: как он оказался в сугробе.
Последнее, что Макс запомнил – резкая расфокусировка магнитной ловушки, удерживавшей плазму, грохот, нестерпимый жар… Чернота, холод, затем свет, снег и снова холод. Инстинктивно он бежал, чтобы согреться, пока не выбился из сил. Угодил в сугроб и выбраться уже не смог. Вьюгой замело по плечи. Замерзал, пока Энга едва не споткнулась о его голову… Под горячими струями воды Макс согрелся и сейчас чувствовал себя неплохо. И на кухоньке было удивительно уютно, особенно по сравнению с сугробом. Какие-то четыре-пять квадратов, как в квартирах-хрущевках, маленький холодильник, плитка, раковина с краном, шкафчик для посуды и продуктов. Стола едва хватает на двоих.
Он вдруг подумал: тепло, создающее моральный комфорт, исходит от сидящей напротив полярницы, понятия не имеющей, что такое Россия. Да любой олень в тундре знает это слово! Он закончил есть и придвинул ей пустой контейнер.
– Спасибо. Вкусно. Чем могу отблагодарить?
В ее сине-голубых глазах мелькнула смешинка.
– А что у тебя есть? Если бы вытащила тебя из сугроба Тила, то предложила бы рассчитаться натурой. А я так быстро не люблю.
– Прочитать тебе стишок, как ребенок Деду Морозу?
Веселье в ее глазах угасло.
– Опять непонятно. Мороз, он – чей дед?
– Мифологический персонаж, – пояснил Макс. М-да… – Энга! Мы, похоже, выросли в очень разной среде. Понятия не имею, кто такой Святой Болтуарий и зачем людям вживляют чипы. Как и ты – про самолет, курицу и Деда Мороза.
– А что ты знаешь?
– Что едва не погиб, потом вдобавок едва не замерз. Но сейчас отогрет и накормлен. Передо мной чудная девушка.
– Кто?
– Ты.
– Но я же здесь одна… Ох, понятно: ты говорил о «чудной девушке», имея в виду меня?
Вот они, нюансы общения, подумал Макс. Слова вроде простые, русские. А привычки и манеры иные. Очень просто задеть или обидеть, совсем того не желая.
Кстати, девушка-то – осужденная, похоже, отбывает что-то вроде «химии»: не под стражей, только вынуждена жить на Севере, ходить на смену и жаловаться окружающим, что стала жертвой несправедливости. Она – зэ-ка. Или забайкальский комсомолец, как шутили про осужденных, работавших на БАМе, ударной комсомольско-молодежной стройке, в значительной мере завершенной благодаря уголовникам. Вряд ли убийца, но…
– Конечно, имел в виду тебя. Только не понимаю, как такую милую могли отправить в Тремиху? Отбывать наказание? За что?
– Тилу – за мелкое воровство и попытку обмануть Глобу. Меня – по глупости и невнимательности.
– Расскажи!
Она собрала контейнеры непривычной формы из полимера, наверняка – небьющегося, и составила их в раковину.
– Потому что – романтическая дура. С детства помню, Глоба всегда по запросу «любовь» давал ролики, где парень с девушкой, парень с парнем или девушка с девушкой встречались только ради удовольствия…
– Стоп-стоп! – прервал Макс. – Про парня с парнем давай не надо. Я не ханжа, но пидарасов не люблю. Твоя соседка мне как-то понятнее уже из-за того, что предпочитает мужчин. А ты кого?
– Тоже парней. И пыталась найти ролики, где не просто шух-шух. Чтобы были чувства. Любовь – это чувства, не только шух-шух.
«Шух-шух – это синоним шпили-вили», – прикинул Макс.
– Бывает же неразделенная любовь! – поддакнул девушке. – Когда один любит, а другая – нет. Она обходится без шух-шух.
– В самом деле? – Энга удивилась. – Не слыхала. Наверно, так только в вашей деревне под названием Россия.
– Мы уклонились, – Макс мысленно вздохнул. – И как любовь привела тебя в Тремиху?
– Ну, ты же знаешь… Ах, не знаешь, ведь чипа нету. Обращаешься к Глобе, он транслирует тебе в чип видео. Идешь в реальном мире и одновременно видишь ролик. Лучше, конечно, дома, но многие смотрят и на улице. Я несколько раз увлекалась и переходила улицу перед э-карами на оранжевый свет, еще выбросила мусор не в тот сборник. Думала – мелочи, ну, заплачу штраф, а Глоба суммировал все за год и отправил судье. Хлоп – и у меня реальный срок на Крайнем Севере.
«Э-кар – похоже на электрокар. То есть электромобиль – BYD или Тесла местного образца. Отличия есть, но язык невероятно похож на русский», – продолжал удивляться Макс. Даже в России у изолированных сообществ моментально возникают особенности говора, появляются местные жаргонные словечки. Сходство местной речи с русской так же необъяснимо в пределах привычных представлений, как и его перенос из здания «Гелия» в сугроб.
Продолжить им не дали.
– Я тоже перекушу, – сообщила Тила, бесцеремонно ввалившаяся на кухню. – Вы – поели?
Она была широкобедрая, полногрудая, приземистая и щекастая. Словом – на любителя. От появления третьего человека крохотная кухонька стала напоминать банку с сардинами.
– Да, – сказала Энга. – А мы – к терминалу. Надо Глобе сообщить, что человек найден, и у него нет чипа.
– Вырезал? Даешь копоти! – восхитилась Тила.
– Нет, никогда и не было, – признался Макс.
– Что значит – не было? Ты же из Рутении? Говоришь по-нашему, только странно. Точно не с островов в Великом океане. Там, говорят, бывают дикари… А за что тебя на зону?
– Я – вообще не осужденный, – Макс пожал плечами. – Понятия не имею, как сюда попал. Был в сугробе – Энга вытащила. Это все, что помню. Энга говорит, что без чипа нет связи с Глобой. Что за Глоба? Что за чип?