Анатолий Бочкарёв – Красная нитка (страница 30)

Приданные отряду суккуб подручные, ушлые, до предела отпетые демоны старались изо всех сил. Прежде всего, Стас Завгар, по всему видать, что из журналистов, в прошлом главный редактор регионального телевидения и Леонтий Куц, также главред, но окружной газеты. Эти заядлые христопродавцы, потомственные иуды давно предали и своих отцов-демократов и дедов-коммунистов, и оттого ещё при жизни запали в кабалу к Люциферу, куда более всеобъемлющую, чем у всех остальных демонов. Они рыли своими поисковыми мордами и раздвоенными копытами с виду невзрачный ирреальный субстрат именно отсюда начинающейся решительно неживой почвы преисподней, в которой даже дождевых червей не было. Они втягивали в себя в этих краях пока что не слишком спёртый воздух первой периферии ада, его сто первого километра, всеми силами пытаясь унюхать, поймать след не случайно же затерянной или преднамеренно обронённой здесь законной адовой добычи, а потом наверняка где-то здесь философами и припрятанной девчонки. Кажется, Наташи Овчинниковой. Так, во всяком случае, у них значилось в ориентировках-командировках, только что выписанных им из-под купола ада в рейхсканцелярии самого Люцифера.

Лариса со снисходительной иронией и одновременно каким-то внутренним смятением смотрела на все эти потуги подчинённых суккуб и чертей-демонов, при этом как-то по-новому осознавая саму себя. Да и чувствовала она всё-всё вокруг себя совсем по-другому, нежели в привычном центре ада. Может быть, из-за конкретной близости реальной жизни что-то ностальгическое у неё внутри встрепенулось?! Да вот же она, через границу плещется, эта жизнь треклятая, богом забытая! Прямо-таки рядом, шуршит за Стиксом, слышная как за тонкой стенкой, ворочается, дышит по-прежнему глубоко но часто, милая, никуда не девалась. Казалось, протяни только руку и наверняка сможешь поймать тёплый земной ветерок. Может быть, как раз сейчас он с Волги дунул, от любимой царской яхты «Межень», с её великолепной отделкой в стиле французского короля-Солнце, с её необычайно роскошными постелями и вензелем Ларисы поверх перечёркнутого императрицыного от Александры Фёдоровны. Наверняка та посудина по-прежнему качалась на давно позабытых волнах под Самарой, некогда большевиками только что взятой. Или просто отданной им трусливым Комучем. Но теперь это, сквозь призму веков лишь угадываемое, было нисколько не важно. И тут вдруг где-то в глубине у Ларисы заново всплыли те самые, навсегда вошедшие в её душу строки Рильке, которые они когда-то читали наизусть вместе со всегда слегка шибанутым Пастернаком, а потом, кажется, и с Гумилёвым, который также частенько бывал таким но не «слегка», особенно, когда выпьет:

«Ночь в серебристой мишуре струит пригоршни снов и наполняет душу мне восторгом до краёв». Чего про эту вот кромешно адскую круглосуточную ночь, что крепко, словно смертный студень, схватилась вокруг и возле, она сказать никак не могла, даже если бы и очень захотела. Что-то с памятью её стало.

В то же время Лариса Рейснер, даже полностью лишённая превосходного комиссарского тела, в роли новой избранницы и даже своеобразной фаворитки князя тьмы чувствовала себя по-прежнему уверенно. Впрочем, как и ранее, по жизни бывало, в том же бронепоезде «Америка» у Льва Троцкого, «демона революции», названном в честь его любимой страны, откуда он и приехал вершить эпохальную революцию в России. В сущности, как и Лев Давидович, Рейснер всегда являлась избранницей первозданной Тьмы бросаемой на передовые участки фронта борьбы с отживающим человечеством. На этот раз Лариса уверенно возглавила отряд революционных преисподних демонов, брошенный ставкой Люцифера на самую периферию ада, чтобы найти, схватить и обезвредить некую девицу неизвестного происхождения Наташу Овчинникову, которая неизвестно что натворила или могла только это наворотить.

«Красная барыня» революции и в новом, формально суккубьем обличии нисколько не потеряла своего всегдашнего поистине дьявольского великолепия, чутья и прыти, а даже приобрела много чего дополнительного, чего ни один товарищ Троцкий, будь он на самом деле трижды Лейба Давидович, ей дать попросту не смог бы. Довольно скоро Лариса с подручными демонами установила место и время последнего сброса духовной субстанции Наташи – непосредственно возле причала паромщика Харона всё на том же, собственно адском берегу Стикса. Но саму Наташу нигде поблизости от него так и не нашли, а лептонные датчики её обнаружения также ничего не показали. Может опять эту девушку подхватил какой-нибудь залётный демон, да и, как маньяк, утащил в неизвестном направлении. Только вот для чего?! Хорошо, если просто поизгаляться в кустах.

Адские демоны высшего класса, это которые из наиболее упоротых журналистов, поджарый диабетик Леонтий Куц и жирный, в висячих бородавках, каким и был при жизни Стас Завгар, злорадно ухмыляясь, по приказу Ларисы, отныне первой суверенной валькирии ада поймали и подвесили на дыбе несчастного трудягу Харона. Со знанием дела принялись пытать его, как двойного агента живых и мёртвых, с целью выведать на кого он больше работает и куда подевал подкинутую ему девчонку. Паромщик ни в чём не раскололся, тем более, в том, куда спрятал приблудную девицу, прежде всего потому что сам ничего такого не знал, не ведал и даже не прятал. Всё более стервенеющим по мере допроса архидемонам и их всё же как-то странно напрягающейся комиссарше он признался честно и с юмором, что все те три дня, в которые груз-200 с Овчинниковой внутри мог проследовать через его хаб на границе миров, он тупо и незатейливо браконьерничал. Глушил рыбин, которые под видом недобитых мертвяков втихую перетекали из океана полностью живых трилобитов в океан наполовину мёртвых инфузорий.

К их сожалению, по-настоящему расправиться с Хароном ни Лариса, ни её подручные заплечных дел демоны никак не могли. Не те полномочия. Даже маузером нельзя было угрожать. Паромщик в мир мёртвых считался абсолютно экстерриториальной персоной, внуком дьявола, племянником бога, не входил ни в царство мёртвых, ни в мир живых сущностей. Даже сам Люцифер не был в состоянии ничего поделать с тем, кто никак не мог подлежать ни юрисдикции его ведомства, ни противоположного. Эту непоколебимую заводскую настройку сбить или тем более отменить никто не решался, да и не был бы в состоянии. К тому же поскольку реального, доподлинного авторства обоих взаимоперетекающих миров никто и до сих пор предельно достоверно так и не установил, то и рекламации по поводу подозрительной неуязвимости Харона также было фактически некому отправлять. Поэтому любая иная сделка между по-прежнему неведомыми созидателями таких вселенных и их подручными представителями на местах всегда была и останется юридически ничтожной. Ибо всё будет упираться в прецедент абсолютной неуязвимости Харона. А прежде всего в аду, как известно, право прецедентное.

Этот труполовецкий тип и в самом деле оставался единственным и полномочным паромщиком через Стикс, разделяющий пресловутые мир живых и мир мёртвых. От рождения наполовину мёртвый, наполовину живой Харон и в самом деле был поистине незаменим. Без него всё в обоих мирах моментально встало бы колом или даже закозлилось как в домне или вагранке. После чего ничем и никогда нельзя было бы пробить эту чёртову плавильню настолько переплетённых миров. Ни снизу, ни сверху. Ни с того, ни с этого берега Стикса. А если бы пробить и удалось, то те миры сходу и вдрызг перемешались и наступил конец всему, потому что как известно, мёртвых в миллионы раз больше чем живых, но они всё равно без живых ничего не могут сделать. Именно поэтому первая валькирия ада Лариса, с наскоку ничего не добившись от паромщика, поспешно велела его отпустить. Так недолго и до опустошающего все миры Апокала с пустого места доиграться.

Поразмыслив, вновь испечённая «чайка преисподней» поступила истинно по-большевистски, за что, собственно, Люцифер её всегда так ценил, – пошла другим путём. Набросилась на возможных свидетелей событий трёхдневной давности. Прежде всего, стала «качать на косвенных» не двигающегося с места Аристотеля, засыпая его казалось бы второстепенными вопросами, по привычке рассчитывая пробить и этого невзрачного мужичка. Тот же, хотя и был природным любителем всяких девушек с пониженной социальной ответственностью, а может быть именно благодаря этому, на слишком потрясающую красоту и шарм адской суккубы высшего класса Ларисы Рейснер никак не клюнул. В зобу в отличие от подавляющего большинства других мужчин у испорченного гетерами гения античности ничего и никак не спёрло, не среагировало, не закружилась голова. Не разучился он при этом и писать-говорить. Пульс и давление оставались в норме. Что называется, не зашла бедовая красотка ему никак. А может быть и не в коня корм оказался. Слишком высокая планка, никакого разбега не хватит. Причин этого могло быть множество, а суть-то оставалась одна. «Пусть нега – лишь красавиц юных свойство, У неги ты, и только ты – основа!». Без тебя и неги той нет.

Как ни крути, но и на этот раз Аристотель всё-таки проявил себя истинным мудрецом, каким его в целом и запомнило благодарное человечество. Помогло и то обстоятельство, что в пионерлагере на берегу Стикса он довольно близко познакомился с Омаром Хайямом, большим пьяницей и поэтому великим поэтом. Однажды в стихотворной форме тот поведал ему истину, да и не одну, о которых бывший друг Платона и незадачливый учитель Александра Великого даже не подозревал. «Нет в женщинах и в жизни постоянства, зато бывает очередь твоя!». «Ты лучше будь один, чем вместе с кем попало!». Кто бы мог подумать, чесал репу Аристотель, но таки сущая же правда! Надо бы на таких мыслях как-нибудь новую «Метафизику» основать!