Анатолий Безуглов – Отвага (страница 40)

— Оно бы и бес с ним, — продолжал дед Афоня, — если бы это плотник был, а то ведь сварщик. А Петька что… — кивнул он на паренька, — изо всех сил старается пацан, да уменья-то еще маловато. Поначалу еще кое-как варил трубы, а теперь вообще вся эта хреновина заглохла. Морозина-то вон какой, вот она и не тянет.

— Ясно. — Антон повернулся к виновато стоявшему Петьке, сказал: — Ну-ка, показывай, чего у тебя тут не ладится.

— Да вот, понимаешь, Антон… — Петька присел на корточки перед сварочным аппаратом. — Все вроде бы нормально, а он, зараза, не тянет.

— Дай-ка держак. — Антон ткнул электродом в кусок трубы, раздался легкий треск, шипение, легкий сполох резанул по глазам, но даже непрофессионалу было ясно, что этого мало для варки труб.

— Вот-вот, и у меня так же, — словно оправдываясь, сказал Петька.

— Прибавь-ка мощности.

— Так она же на максимуме…

Старостин недоверчиво покачал головой, еще раз ткнул электродом в металл. Результат был тот же. Тогда он встал, стащил с себя полушубок, укрыл им «пушку».

Оставшись в свитере и пиджаке, Антон дал прогреться сварочному аппарату, напялил на шапку щиток, схватил держак, крикнул Петьке, чтобы тот держал максимальные обороты, и, прицелившись, ткнул электродом в рваный шов. Яркий сполох электросварки тысячами искр метнулся по снегу, затрещал расплавленный металл, а дед Афоня уже стащил с себя полушубок и, беззвучно шевеля губами, пытался укрыть им Антона.

Вспарывая слепящими фарами темноту, к трубопроводу подлетел «газик» главного инженера. На ходу спрыгнув с подножки, он подбежал к Старостину и, хватая раскрытым ртом обжигающий воздух, крикнул:

— Беда, Антон! Подстанция может накрыться. Огромный расход энергии. Дизеля едва тянут.

Причина была ясна без объяснений: в общежитиях и семейных домиках включали «козлы» — самодельные электропечки, сделанные из асбестовых труб и толстых вольфрамовых спиралей. Эти «козлы» хранились на всякий случай почти в каждой семье, в каждой комнате общежития.

Едва разжимая бесчувственные, перемерзшие губы, Антон сказал:

— Я пошел по общежитиям, а вы соберите членов парткома, пускай идут по семейным домикам. Надо уговаривать людей отключить «козлы», плитки и прочее. Подстанция такой нагрузки тащить не может — все электричество пойдет на котельную, детсад, больницу, мастерские.

VIII

Растерявшись в первую минуту, Жарков с ужасом смотрел, как затягивается ледяной коркой озерцо, из которого он только что выбрался. Еще не осознавая случившегося, почувствовал, как начинает холодом сковывать хлюпающие в воде ступни ног. Стали бесчувственными пальцы рук.

Сергей бросил рукавицы на снег, с трудом расстегнул пуговицы ватника. Под мышками было тепло, и он сунул туда немеющие руки.

«Главное — руки! Руки…» — твердил он, понимая, что спасти себя сможет только огнем, а для этого нужны подвижные пальцы, которые смогли бы сложить костер, зажечь спичку.

Стараясь не думать о коченеющих ногах, Сергей, не вынимая рук из-под мышек, побежал по пологому склону берега. Снег в этом месте был глубокий, и он, утопая, выворачивая ноги в набухших и хлюпающих валенках, бежал и бежал по буреломной сопке, стараясь разогреть онемевшие пальцы рук.

Тяжело дыша, он остановился около двух поваленных ветром и каменной осыпью елочек и начал вытаптывать площадку для костра. «Идиот! — ругал он себя. — Мало того, что в воду попал, так умудрился еще и рукавицы намочить». От злости на себя хотелось кричать дурным голосом, биться головой о корявую сосенку, прилепившуюся рядом с поваленными деревцами.

Сергей пошевелил пальцами и с радостью почувствовал, что они понемногу отходят. Боясь ошибиться и раньше времени вытащить руки из-под мышек, он продолжал ожесточенно топтать снег.

Когда пальцы отошли окончательно, он начал быстро обламывать сухие веточки, выкладывая из них маленький шалашик костра. На все это ушло не более трех минут, но и этого времени хватило, чтобы опять онемели пальцы, и он с ужасом подумал, что не сможет развести огонь.

— Стой, Серега, не суетись, — сказал он себе и опять засунул руки в тепло подмышек.

О коченеющих ногах он старался не думать.

На этот раз руки отошли гораздо быстрее, и Сергей, боясь потерять хоть секунду, начал обламывать сучья потолще.

Омертвели щеки, нос и подбородок. Но это была ничего не значащая мелочь по сравнению с руками.

Наконец Сергей достал коробок спичек и, присев у шалашика, сложенного из сухих веток и сучьев, чиркнул спичкой. Догорев до основания, так, что огонек лизнул пальцы, спичка погасла, не сумев зажечь перемороженные ветки.

— Спокойно, Серега, спокойно, — уговаривал он себя, шаря по карманам в надежде отыскать какую-нибудь завалявшуюся бумажонку.

Бумаги не было, зато в нагрудном кармане нашлись два потрепанных рубля и две трешки. Не раздумывая, Сергей сунул их под сложенный из веток шалашик, чиркнул спичкой.

Деньги занялись ровным, почти бесцветным пламенем, едва видимый огонек перекинулся на тонкие веточки, потрескивая, пополз вверх.

Боясь пошевелиться, чтобы ненароком не загасить этот крохотный огонек жизни, Сергей, затаив дыхание, смотрел, как разгорается костер. Когда огонь заплясал по всему шалашику, он начал подкладывать в него большие сучья. Закоченевшие пальцы почти не слушались, приходилось каждую веточку брать двумя руками.

— Не суетись, Серега, не суетись, — беззвучно шевеля губами, твердил он себе.

От жаркого огня подтаял снег. Зачерпнув его в пригоршню, он начал растирать онемевшие пальцы, лицо. Почувствовал, как отходят обмороженные щеки, словно иголками закололо руки. Теперь можно было приниматься и за ноги. Сергей сел на поваленную елку, вытянул к костру тяжелые, насквозь промерзшие валенки. Попытался снять их и не смог — видно, прихватило изнутри. Тогда он сел на снег и, засунув валенки под ствол дерева, стал с остервенением сдирать их. Они не поддавались. Сергей вытащил перочинный нож, который постоянно брал с собой в рейс, и, кроша ледяную корку, располосовал голенища до самого низу. Рывком сорвал жесткие хрустящие портянки и, оставшись в шерстяных носках, принялся с остервенением растирать бесчувственные ступни. Спустя какое-то время он почувствовал легкое покалывание, затем, словно десятки раскаленных иголок вонзились в ноги, медленно, будто проверяя человека на выносливость, начала растекаться боль.

— Живы! Живы ноги! — закричал Сергей и еще сильнее заработал руками. Боль становилась невыносимой, и он сжимал зубы, стараясь не завыть…

Примерно через час боль отпустила, и Сергей, надев на носки исходящие паром распоротые валенки, спустился к тому месту, где он провалился в воду, и принес рукавицы. Надо было их высушить, а заодно и портянки, носки, вымокшие до колен брюки. Мелькнула мысль: не подождать ли тут сутки-другие? Кружка для кипятка есть, значит, прокантоваться можно, а с голоду за два дня еще никто не помирал. Но ведь в поселке ждали трубы… Хорошо, если Митрохин сумеет поставить вкладыши. А если нет? Тогда вся надежда на него, Сергея Жаркова. Впрочем, и здесь особой уверенности не было: на базе могло не оказаться машин.

Сергей отогревался у костра и, слушая, как на вершинах сопок постанывают от ветра и мороза деревья, думал о себе. Где-то далеко-далеко были детство и юность, рано умершие родители. После десятилетки он не стал сдавать экзамены в институт — тянула к себе шоферская баранка. Затем армия, комсомольская путевка на эту стройку. Был ли он счастлив?.. Наверное, да. Но иногда, когда приходили письма от друзей-детдомовцев, окончивших институты, в душу закрадывалось сомнение. А потом он встретил Наташку, и все сомнения исчезли.

От потрескивающих сучьев стало жарко ногам, перестали исходить паром подсохшие носки, брючины, портянки, рукавицы. Сергей посмотрел на часы и ужаснулся: стрелки показывали двенадцать минут первого. Надо было торопиться.

Он снял с сучка задубевшие рукавицы, потрогал их изнутри — кажется, высохли. Тогда он быстро надел горячие носки, заправил их в брюки. Подумав, обрезал наполовину валенки, сунул в развалившиеся чеботы ноги, стянул их разрезанным надвое поясным ремнем. Получилось вроде бы надежно.

«Ничего, — успокаивал себя Сергей. — Главное — идти побыстрее, не застыну».

Поплотнее запахнув Колькин бушлат, Сергей поднялся и, боясь, что не сможет уйти от костра, быстро, не оглядываясь, зашагал по склону сопки…

Первые семь километров Жарков почти пробежал. Иной раз казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Тогда он переходил на шаг и, стараясь не застудить легкие, дышал в рукавицу.

Зимник петлял по руслу зажатого сопками ручья, Сергей радовался тому, что здесь не так уж много снега и не надо продираться по глубокой заснеженной целине. Он уже не сомневался, что к семи вечера доберется до базы, а там… Десятки раз проезжал он этой дорогой и никогда не думал, что придется брать зимник пешком. В шестидесятиградусный мороз. В обрезанных валенках.

Около Медвежьей сопки, где, по рассказам, кто-то из охотников подстрелил проснувшегося раньше времени шатуна, Сергей почувствовал, что не может больше выдержать такого темпа и перешел на шаг. Но мороз вскоре сковал пальцы ног, и откуда-то из груди пополз холодок страха. Сергей попробовал снова бежать и не смог: ноги были как ватные, безвольно проваливались в снег, начало покалывать в коленках. Он старался припомнить, сколько километров от Медвежьей сопки до базы. Кажется, около двадцати. Значит, еще пять часов хорошего хода. Пять часов, если не разжигать костра и делать по четыре километра в час. Сжав зубы, он едва волочил ноги…