Анатолий Безуглов – Отвага (страница 39)

Сергей почувствовал, как во рту начинает собираться слюна, почти наяву увидел миску борща, до рези в желудке захотелось есть. Он сплюнул и удивился своему открытию — слюна еще на лету превратилась в ледяной комочек, запрыгала по насту.

— Эге-е… — удивленно протянул Сергей и на всякий случай растер рукавицей лицо. Чтобы не так сильно ощущать свое одиночество, заговорил вслух:

— Однако пора и завтракать. Недаром говорят, что птица не от холода, а от голода гибнет.

Веселые язычки пламени робко лизнули прокопченное донышко эмалированной кружки, которую Жарков прихватил с собой, медленно поползли вверх, охватывая ее со всех сторон. Костер разгорался все ярче, и теперь уже можно было снять рукавицы, свободно вдохнуть теплого, отдающего смолянистой хвоей воздуха, не рискуя застудить легкие. Сергей примостился на поваленное дерево, вытянул ноги к костру. От усталости начало покалывать в коленках и пояснице, неудержимо захотелось спать.

— Ишь барин какой! — вслух сказал Сергей и удивился звуку собственного голоса: словно кто-то посторонний произнес эти слова. — Ишь ты! — повторил он.

Забулькала вода. Стараясь не пролить ни капли, Жарков аккуратно взял кружку, отхлебнул глоток.

Отдающий дымом кипяток показался необыкновенно вкусным. Сергей допил остатки, с сожалением посмотрел на жаркий костер — надо было идти дальше. Он тяжело вздохнул, натянул теплые рукавицы, размеренно зашагал к петляющему зимнику: надо было идти споро, но и не очень быстро, иначе тридцать километров, которые остались до базы, не одолеть.

Полузасыпанная колея сползла с пологого склона утыканной одинокими деревцами сопки, вильнув в сторону, обогнула голец и скатилась в промерзшее русло ручья Первопроходцев. Ветра здесь не было, и только поскрипывающие где-то высоко над головами сосенки напоминали о нем. Зато снег сугробами лежал на обдуваемых ветром склонах, и Сергей вскоре запыхался, при каждом шаге проваливаясь по колено. Вдобавок ко всему надо было прощупывать почти каждый метр: где-то в этих местах били подземные ключи, которые под снегом стекали со склонов на лед ручьями, застывая на нем сизыми наростами. В пургу же, когда заледеневшее русло заносило снегом, ключевая вода скапливалась под теплой шубой, подолгу не промерзая до конца, образуя своеобразные ловушки.

Сейчас же русло было переметено полуметровым слоем и ни единого темного развода не виднелось на белоснежной ленте ручья.

Не имея ни малейшего желания провалиться в такую ловушку, Жарков выбрался по склону чуть ли не до половины сопки и, спотыкаясь о поваленные деревья, начал обходить опасный участок.

Около часа он продирался по буреломному, заснеженному склону, вымотавшись за это время до последних сил. Несколько раз, спотыкаясь, падал, и тогда потревоженные пальцы опять начинали ныть вытягивающей все жилы болью.

Припоминая, в каком еще месте били подземные ключи, Сергей прошел верхом особо ненадежный участок, начал спускаться к зимнику. Здесь снега намело не так уж много, и он, наверстывая упущенное, ходко зашагал по руслу ручья, забывая порой смотреть под ноги. Опомнился, когда увидел, как из-под него начинает уходить толстый слой снега. Он отшатнулся назад, но было уже поздно — белоснежный покров осел, покрылся темными разводами. Сергей почувствовал, как вода заливает валенки. Стало жутко. Он рванулся из этой ловушки, упал, быстро вскочил и, утопая в набухшем снеге, хлюпая водой, которая успела набраться в валенки, выкарабкался на твердый наст. Промокшие валенки сразу затянулись ледяной коркой. Сергей с ужасом почувствовал, как стынут пальцы рук: намокшие рукавицы тоже сковались ледяным панцирем.

VII

Сгустившаяся темнота медленно наползала на поселок, на прибрежные гольцы, посеревшую ленту реки. Сквозь дымку тускло светились редкие огоньки. И если бы не сполохи электросварки и прибиваемое к земле пламя костров, то можно было бы подумать, что люди сдались.

Оставшийся за Мартынова начальник комсомольского штаба стройки Антон Старостин, осунувшийся и почерневший, не обращая внимания на давно уже обмороженное лицо, носился от насосной к котельной и делал все возможное, чтобы вытащить поселок из навалившейся на него беды. Все больше и больше было обмороженных, редели костры на линии трубопровода. Некоторые, не выдержав непосильной нагрузки и страшного мороза, бросали работу и, едва волоча ноги, уходили в темноту, к общежитиям, где можно было снять задубевшую робу, сорвать с лица шерстяную маску и поспать у самодельного «козла». И если еще днем, завидев Антона, рабочие, в большинстве такие же, как и он, комсомольцы, улыбались ему, говорили что-то ободряющее, то теперь его встречали и провожали угрюмые взгляды, и ему казалось, что каждый хотел спросить: «Как могли допустить такое? Колыма — не Крым, все надо было предусмотреть».

Старостин один из первых пришел сюда, в эту глухую тайгу, зажатую сопками; четыре года назад его, практиканта-гидрогеолога, включили в состав комплексной экспедиции, которая должна была найти наиболее приемлемую площадку для строительства обогатительного комбината. Было предложено три варианта, но решили остановиться на Красногорье. Правда, тогда еще не было этого названия, да и пришло оно случайно: в летние закатные вечера, когда особенно хорошо смотрятся островерхие заснеженные сопки, подернутые красноватой дымкой, кто-то из геологов сказал: «Ребята, а горы-то красные!» Так и пошло — Красногорье. А затем была дипломная работа, после защиты которой Антону предложили место в одном из научно-исследовательских институтов, но он отказался, напросившись сюда, на Колыму. Видно, прикипел сердцем к тайге, диким отрогам хребта, к этим лиственницам и карликовым березкам.

От реки, разрывая фарами темноту, пронеслась водовозка Сеньки Ежикова. Антон проводил ее взглядом — сейчас она была единственным спасением для всего поселка.

У костра, вокруг которого нахохлившейся кучкой грелись парни из бригады Лободова, Антон остановился, встал с подветренной стороны, вытянув к огню руки, спросил как можно бодрее:

— Как дела, ребята?

Кто-то сказал глухо:

— Как сажа бела. В одном месте греем — в другом схватывает.

— Холодина-то вон какой…

— Во-во! А пробовали резать трубу и выбрасывать насквозь промороженное, так мастер такой хай устроил, что и вспомнить страшно: труб, мол, не хватит. Ты бы поговорил с ним, Антон. А то ведь мартышкин труд получается.

Старостин слушал монтажников, а думал о своем. Не давал покоя пропавший Жарков. И если в ближайшие час-два он не вернется, то придется отправлять бульдозер, хотя и неизвестно, сколько он протащится по снежной целине с тяжелыми длинномерными санями. Но иного не оставалось…

— …я и спрашиваю, быть-то теперь как? — донесся до Старостина чей-то голос.

Антон очнулся от тяжелых мыслей, посмотрел на парней. Сказал жестко:

— Продолжайте резать трубу и стыковать новый водовод кусками. Промороженное — выбрасывать.

— А если не хватит?

— Хватит. Жарков должен подвезти. Бригадир где? — спросил Антон.

— Отдохнуть мы его послали. Он ведь с первого часа на трубопроводе.

От монтажников Старостин медленно побрел к горловине реки. Там было самое страшное и уязвимое место: зажатая высокими сопками река превращалась здесь в добротно сработанную аэродинамическую трубу, которая разгоняла поток холодного воздуха до 18 метров в секунду. И если на берегу было — 60 градусов, то там…

По всему трубопроводу яростно шипели сварочные аппараты, корявыми буграми торчали спины сварщиков. Развороченным, неспокойным муравейником копошились над перемерзшей магистралью люди. В шерстяных масках, натянутых на самые глаза, а то и просто замотанные полотенцами, они были похожи на фантастических роботов, которые резали трубы, перетаскивали их с места на место, мотали утеплитель, рубили новый короб, звонко стуча молотками, стыковали водовод. А мороз все давил и давил, словно поклялся во что бы то ни стало сломить этих «нахалов», которые пришли сюда, чтобы отогреть вечную мерзлоту. От страшного холода едва работали сварочные аппараты, но люди продолжали нести свою вахту. Экстренное совещание комсомольского штаба стройки постановило: с линии трубопровода уходят только обмороженные, а также отработавшие без подмены двенадцать часов. Всех сбежавших считать дезертирами.

Около участка «Перепадный» Антон вдруг уловил какую-то непонятную тишину. Поначалу он даже не понял, в чем дело, и, только подойдя ближе, догадался: молчал сварочный аппарат.

Антон подошел к рабочим, поздоровался громко, но люди продолжали все так же молча работать, не обращая на него внимания. Антон постоял немного, потом направился к «пушке», около которой возился кто-то, замотанный по самые глаза полотенцем. Подойдя вплотную, он узнал Петьку Романенко, который сразу же после десятилетки, можно сказать, сбежав из дому, по собственной инициативе приехал на стройку и теперь ходил в учениках у монтажников.

Увидев Старостина, Петька виновато развел руками и приглушенно сказал из-под полотенца:

— Вот, никак. Не тянет, зараза, и все тут. А ребята никто не умеют.

— Сварщик где? — спросил Старостин.

— Да он еще засветло работу бросил, — сказал кто-то за спиной.

Антон обернулся, узнал деда Афоню, пожилого уже плотника, который лет двадцать колесил вместе с Мартыновым со стройки на стройку.