Анатолий Бернацкий – Яды на Земле. В природе и жизни людей (страница 26)
Это была сковывающая и давящая усталость, которую он сначала объяснил переутомлением от изнурительной работы над полотнами. И действительно, в это время он работал как загнанный: около двенадцати произведений в 1874 году, пятнадцать – в 1875-м, столько же – в 1876 году.
Однако боль не проходила. Наоборот, она напоминала о себе все чаще и чаще. Более того, случались даже головокружения. Порой ему казалось, что он вот-вот упадет, что земля начинает уходить из-под ног. Мане испытывал нарастающую тревогу и по поводу своего состояния решил посоветоваться со своим знакомым – доктором Сиредэ. Hо тот на жалобы пациента ничего конкретного не сказал, наоборот, пытался всячески его успокоить.
Мане вроде и согласился с ним, стараясь заглушить свою тревогу разумными доводами. Так, нарастающие боли в ноге он объяснил развивающимся ревматизмом, которым страдали многие члены его семьи: отец, кузен Жюль де Жуи.
Однако тут же в его памяти всплывала история с укусом змеи, случившаяся в далеком 1848 году в Бразилии, куда он попал с учениками мореходной школы. Неужели теперь, в сорок шесть лет, ему придется расплачиваться за мальчишеские глупости? Нет! Не может быть, – отмахивался художник от мрачных мыслей. Но отделаться от преследующих воспоминаний и удручающих предчувствий ему не удавалось…
Hо и публично демонстрировать свои страдания Мане не торопился. Он молчал о приступах, терзающих его физических страданиях, о головных болях, об онемении, которому периодически подвергалась левая нога. Он делал вид, что настроение у него замечательное, здоровье – лучше некуда, тем самым пытаясь ввести в заблуждение друзей и знакомых. Он охотно убедил бы в том и самого себя, если бы только мог, если бы не был вынужден слишком часто, оставив кисти, ложиться отдыхать на диван. Не ставя в известность доктора Сиредэ, он отправлялся в аптеки или лавки шарлатанов, пытаясь приобрести там сильнодействующие наркотики, чтобы с их помощью унять боли, восстановить былые жизненные силы.
Увы! Сколько бы ни бодрился Мане, как бы ни пытался не замечать болезнь, однако с каждым днем это давалось ему все труднее и труднее. И вот однажды вечером, в самом конце 1878 года, выйдя после сеанса из мастерской на свежий воздух, Мане вдруг почувствовал резкую боль в пояснице. Его ноги задрожали, и он упал на тротуар.
Спешно прибывший доктор Сиредэ, хотя уже и знал название той страшной болезни, которая поразила художника, однако произнести ее вслух не решался. Скрывая от художника истинное состояние его здоровья, доктор попытался объяснить случившееся нервным состоянием Мане, его напряжённым и беспорядочным образом жизни.
И, тем не менее, Мане вскоре узнал название своей болезни: атаксия. И не мог поверить этому. Сиредэ предписал ему душевые процедуры в гидротерапевтической клинике, и он не просто принимал назначенные процедуры, а даже злоупотреблял ими. Он изо всех сил тянулся к здоровью: прислушивался к самым разным советам, пробовал любое лекарство, которое ему называли. И, как мог, бодрился. Он напряженно работал, стараясь хотя бы титаническим трудом поддержать надежды на выздоровление.
Hо здоровье покидало Мане. Уже и правая нога временами переставала подчиняться ему. Прислушавшись к советам Сиредэ, он соглашается на лечение в знаменитой, обставленной самым современным оборудованием лечебнице, расположенной близ Парижа, в Бельвю. Душ, массажи, прогулки… Душ, массажи, прогулки… Мане все еще не покидала надежда, что лечебный процесс окажет на него благотворное влияние.
Вернувшись в Париж, он даже почувствовал некоторое облегчение и с новыми силами погрузился в работу. Hо, увы, появившееся было улучшение оказалось временным. Снова его стали донимать прежние боли, но теперь они появлялись гораздо чаще и были намного острее. Эти физические страдания стали сказываться и на характере Мане: он стал очень нервным и вспыльчивым, раздражался по всякому пустяку.
По совету доктора Сиредэ Мане опять отправился в Бельвю, где провёл более пяти месяцев. Все здесь было как прежде. Те же утомительные лечебные процедуры: массажи, души, – но теперь уже по три раза в день. Однако и в эти месяцы от занятий живописью Мане не отказался: он писал небольшие натюрморты, но кисти часто не слушались, и начатое он нередко до конца так и не доводил.
К концу лета состояние Мане несколько улучшилось, однако в Париж он возвратился только 2 ноября. Он все еще искренне верил в целебную силу водных процедур и старался задержаться в лечебнице как можно дольше.
Hо радость художника от поправившегося здоровья была недолгой. Внезапные и нестерпимые боли снова стали заявлять о себе. Мане, чтобы ослабить их, все чаще стал прибегать к наркотикам. И хотя Сиредэ предостерегал художника от такого лечения, Мане советы врача оставлял без внимания.
А здоровье все ухудшалось, продолжали мучить нестерпимые боли. Смерть уже совсем близко подкралась к художнику. 24 марта, в ночь с субботы на воскресенье, его левая нога из сероватой стала мало-помалу чернеть, причиняя больному чудовищные страдания. Его стоны разбудили жильцов…
Прибывший врач тут же поставил диагноз: гангрена и решил провести консилиум хирургов, чтобы определиться с дальнейшими действиями в отношении Мане. Вывод врачей был однозначен: необходимо ампутировать левую ногу. Hо так как больной крайне ослаб, было решено слегка подкрепить его здоровье.
Однако гангренозные процессы продолжали стремительно развиваться. И 18 апреля хирурги пришли к выводу о немедленном проведении ампутации ноги. Сиредэ стал готовить художника к предстоящей операции. Утром 19-го апреля Мане перенесли на большой стол в гостиной. И хирург Тийо после анестезии ампутировал ногу чуть выше колена. Казалось, художник операцию перенёс хорошо. Он почти все время молчал, лишь иногда жаловался на боли в отнятой ноге.
Однако в субботу 28 апреля состояние Мане вдруг резко ухудшилось: повысилась температура, он стал бредить. А на следующий день – 29 апреля – началась агония. Чудовищно мучительная, она длилась все воскресенье и большую часть понедельника. Мане храпел, его тело сотрясалось от конвульсий. И лишь в понедельник в семь часов вечера его сердце перестало биться. Похоронили Мане 3 мая 1883 года на кладбище Пасси.
«Неосторожное» самоубийство
Он был золотоискателем на Клондайке и отчаянным бродягой-путешественником, исследователем лондонских трущоб и моряком, избороздившим южные моря, и даже военным корреспондентом в период Русско-японской войны. Появление из-под его пера 200 рассказов и двадцати романов, в которых описаны реальные случаи его жизни, подтверждают неординарность этого человека, родившегося в 1875 году.
Рождение и смерть Джека Лондона были связаны со скандалами и пересудами. Ранним июньским утром 1875 года жители Сан-Франциско прочли в газете «Кроникл» ужасающую историю о женщине, которая выстрелила себе в висок только потому, что муж «выгнал ее из дому, так как она отказалась умертвить своего еще не родившегося младенца». Несчастной женщиной была Флора Уэллман, а ее бессердечным супругом – профессор астрологии Чани. Несмотря на столь трагическую завязку, конец этой истории можно считать благополучным: младенец, из-за которого разразился этот скандал, стал впоследствии известным во всем мире писателем Джеком Лондоном, без произведений которого невозможно представить литературу XX века.
Скандальная статья не отличалась правдивостью, так как пара Уэлман – Чани никогда не была жената, и Флора не собиралась кончать жизнь самоубийством. Тем не менее мистер Чани был оскорблен и вскоре исчез из города, бросив свою подругу с новорожденным ребенком. Джек Лондон никогда не видел своего отца, а тот так и не признал своего отцовства. Спустя восемь месяцев после рождения сына Флора Уэлман вышла замуж за некоего Джона Лондона. Получивший при рождении имя Джон Гриффит Чани, мальчик стал зваться Джеком Лондоном.
Материнские хлопоты были не по душе Флоре, и маленьким Джеком занималась старшая из сестер – восьмилетняя Элиза, взявшая его под свою опеку и соблюдавшая ее до того самого дня, когда похоронила его прах на холме над Лунной Долиной. А кормилицей, приемной матерью и другом на всю жизнь для Джека стала негритянка Дженни Прентис, только что потерявшая своего ребенка.
Когда мальчику исполнилось 11 лет, его отчим потерял работу, и теперь кормить семью стало обязанностью Джека. Он разносил газеты, а по ночам подрабатывал сторожем, но два увлечения, родившиеся в юности, определили всю его дальнейшую жизнь: чтение книг и море. В книгах он открывал неведомый ему мир приключений, открытий и путешествий, а в порту Окленда, где к тому времени жили Лондоны, он познакомился с самыми разными проявлениями жизни: Джек еще не успел вырасти, но уже стал взрослым. Он пил виски наравне с пиратами, ругался, как они, ввязывался в самые жестокие драки, где погибнуть было проще, чем остаться в живых, и в одной из них потерял два передних зуба. Выводил свой шлюп в море в такие ночи, когда даже самые отчаянные оставались на берегу, и вообще делал все почти напоказ. Параллельно с бурной портовой жизнью, он запоем читал Золя, Мелвилла и Киплинга. Способность же писать каждое утро по тысяче слов Джек приобрел благодаря школьному наказанию, когда за отказ петь в хоре директор освободил его от пения, но взамен заставил писать сочинения каждый раз, когда другие поют.