Анатолий Баранов – Голубые дьяволы (страница 40)

— Я тоже, заставил всех обзавестись одиночными ячейками — на случай прорыва танков, — оказал Мельник.

Снова ухнуло, теперь уже с другой стороны блиндажа. Потом еще и еще. И вдруг загрохотало со всех сторон. В дверь землянки вскочил боец.

— В атаку идут! — крикнул он командиру роты.

Мельник приподнялся над табуреткой, заглядывая в амбразуру.

— Правда, идут, — сказал он без волнения, словно к рубежу, занимаемому его ротой, шли не немцы с автоматами в оголенных до локтей руках, а сельские женщины, несущие кувшины с молоком, чтобы напоить своих измученных жаждой защитников. — Опять не дали добриться, черт бы их побрал. — Он схватил одной рукой лежащий на нарах автомат, другой — полотенце, смахнул с лица пену и пошел к выходу.

Мордовин торопливо застегнул на гимнастерке пуговицы.

— Оставайся здесь, — бросил ему на ходу Мельник. — Будешь вторым номером у Парамонова, он у меня вместо пулеметчика.

— Нет, Федя, я с тобой, — возразил Мордовин.

— Хозяин — барин, — сверкнул зубами Федя и побежал по траншее с кургана вниз.

Немцы решили овладеть курганом любой ценой. Единственная. высота, с которой просматривается во все стороны моздокская долина, мозолила им глаза, словно песчинка, попавшая под веко. Казалось, на этом древнем холме сосредоточилось все внимание немецкого командования и от того, будет он взят или нет, зависит исход если не войны, то, по крайней мере, летней наступательной кампании 1942 года. Особенно бесило атакующих гитлеровцев то обстоятельство, что курган защищает всего–навсего одна рота гвардейцев, впервые понюхавших пороха неделю назад. Они не только сдерживают натиск отборных подразделений прославленной в предыдущих боях 370‑й пехотной дивизий, но и время от времени переходят в контратаки и обращают их в бегство. Не люди, а дьяволы. Die blauen Teufel [19], подрывающие гранатой вместе с танком и самих себя.

Это о них напишет впоследствии в своих мемуарах командующий 1‑й танковой армии генерал–полковник Клейст, что он встретил части, где стойкость солдат в сражении с танками выше всякой оценки, что он считал бы себя счастливым, если бы имел таких солдат [20].

В тот жаркий сентябрьский день командующий группой армии «А» генерал–фельдмаршал Лист был приглашен в ставку группы армий «Юг», располагавшуюся в Донецке, и начальник генерального штаба главнокомандования вооруженных сил Германии генерал–фельдмаршал Кейтель после соответствующей беседы дал ему отставку, а гвардейцы 8‑й бригады вместе с другими защитниками Кавказа, из–за упорства которых произошло это печальное для Листа событие, даже не подозревали о том, какую свинью они подложили старому немецкому вояке. И еще не знали гвардейцы 8‑й бригады, отражая бесконечные атаки на своем кургане, что в этот же день в Сталинграде гвардейцы дивизии Родимцева удерживают с таким же успехом Мамаев курган, слава о котором разнесется потом по всей земле.

Курган Абазу… Нельзя измерить и выразить словами героизм советских воинов, выдержавших на его склонах многодневные яростные атаки хорошо вооруженного врага. Без воды, без пищи, без связи с батальоном, с бригадой, с корпусом, со всем миром. Под раскаленным солнцем и беспрерывными налетами бомбардировщиков.

— Политрук!

Это кричит стоящему рядом в траншее Мордовину командир роты.

— Что, Федя? — оторвался Мордовин от тяжелых мыслей. У него потрескавшиеся от жары губы, на осунувшемся, грязном лице еще заметнее выперли скулы — калмык да и только.

— Еще одну атаку отбили, Валя! — кричит командир роты, хотя грохот боя заметно поутих.

— Отбили, Федя, — соглашается Мордовин, размазывая на лбу грязь и окидывая взглядом заваленное трупами пространство перед окопами. Целый вал из окровавленных тел, своих и чужих. Лежат вперемешку атакующие и контратакующие, будто и после смерти продолжая душить друг друга.

— Давай закурим.

— Давай…

Хоть табачным дымом заглушить на время мучительную жажду и мысль об очередной атаке. С кем ее отражать? И сколько еще раз? С командованием батальона до сих пор нет связи. Где остальные роты? Может быть, противник обошел роту с флангов и прорвался к Терскому хребту, а они сидят на этом кургане, словно мыши на острове во время половодья?

— Разрешите обратиться, товарищ гвардии лейтенант?

Командир роты оглянулся; перед ним стоял запыхавшийся боец.

— Ну? — сказал он нетерпеливо.

— Командир 5‑й роты прислал спросить, что делать нам дальше, отходить или как? А еще просил подсобить патронами и гранатами.

— А где сейчас находится ваша рота?

— Слева между Кизлярским и Раздольным.

У Мельника сама собой развернулась грудь, в глазах сверкнули огоньки.

— Видал? — подмигнул он облокотившемуся на бруствер траншеи секретарю партбюро батальона. — К Мельнику обращаются, будто он сам Красовский. Говоришь, 5‑я держится? — повернулся снова к бойцу.

— Так точно, товарищ гвардии лейтенант, держится, хотя и тяжело… Это хорошо еще, что нам танк помог.

— Какой танк?

— А бог его знает. Громадный такой. Немцы по нем из орудий бьют, а от него снаряды, как от стенки горох. Вы бы посмотрели, как он гонял фрицев по Кизлярскому, бежали от него аж пыль столбом. И моряки лихо бьются.

— А 6‑я не слыхал как?

— В 6‑й плохо. Через нее из Раздольного танки прорвались,, штаб батальона и тылы подавили. Из Чеченской балки подводчик прискакал, говорит, что командир и комиссар погибли. Один только начальник в живых остался.

— Ах, черт! — заругался Мельник. — А ты не врешь?

— Зачем бы я стал врать? — насупился связной. — Потому и к вам прибежал.

Мельник посуровел взглядом.

— Передай своему командиру, что боеприпасов я ему подброшу с наступлением темноты, теперь уж недолго ждать, — взглянул он мельком на солнце. — И еще передай, чтоб держался до последнего, скоро помощь придет с Малгобека.

— Есть, товарищ гвардии лейтенант! — козырнул связной и побежал по траншее.

— Ну как, политрук? — повернулся Мельник к Мордовину.

— Молодцом, комбат!

Мордовин заглянул в глаза командиру роты, словно хотел рассмотреть что–то в глубине его души, и продолжил взволнованно: — Федя! Я рекомендовал тебя при поступлении в партию. А сейчас рекомендую и приказываю как старший по службе взять на себя командование батальоном. На себя беру обязанности комиссара, — он немного подумал и добавил: — Другого выхода у нас нет.

Федя как–то часто–часто заморгал густыми ресницами, крепко сжал руку Мордовина выше локтя и крикнул звенящим голосом:

— Ну, комиссар! Дуй в таком случае во взвод связистов Васильева, им сейчас тяжелее всех приходится, а здесь я и сам управлюсь.

Несмотря на смертельную усталость от продолжавшихся весь день боев, Мордовин плохо спал в ту ночь. Ему все снился один и тот же эпизод из боя: огромный немец с перекошенным от страха и ярости лицом замахивается на него штыком, а он сам жмет что есть силы на спусковой крючок пистолета и слышит лишь пустые щелчки. Он просыпался с гулко бьющимся сердцем, скручивал цигарку, выкуривал ее под монотонное турчание забравшегося в блиндаж сверчка и разноголосый храп боевых друзей и снова забывался тревожным сном. Проклятый немец! До самого рассвета он продолжал наскакивать на безоружного политрука, держа наперевес блестящий, с широким лезвием штык.

Проснулся чуть свет с головной болью и с тоской в сердце. Удастся ли сегодня устоять перед врагом? Придет ли, наконец, подкрепление из тыла?

Снаружи послышались шаги. Мордовин потянулся к пологу, заменяющему в блиндаже дверь, чтобы посмотреть, кто поднимается по ходу сообщения, и в следующее мгновенье вытянулся по стойке «смирно»: на пороге стоял начальник штаба бригады в сопровождении двух бойцов.

— Бригада жива! — были первые его слова, и они прозвучали в предутренней тишине как приветствие.

Все, кто еще оставался на нарах, вскочили на ноги и окружили доброго вестника. Хотя вести оказались и не такими уж добрыми. Вчера немецкие танки «проутюжили» командный пункт 2‑го батальона. Но потерь больших нет. Начальник штаба батальона и его писарь собирают людей в Чеченской балке. Туда же перебрался из Вознесенской и штаб бригады. Красовский отдал приказ: всем подразделениям передислоцироваться во второй эшелон обороны, то есть на гребень Терского хребта.

— В связи с тем, что командир 2‑го батальона ранен и отправлен в госпиталь, временно командиром батальона назначаю лейтенанта Мельника, — подытожил свою информацию начальник штаба.

— Выходит, ты теперь у нас дважды комбат, — усмехнулся присутствующий при разговоре командир минометной роты.

— Почему дважды? — удивился начальник штаба.

— А его вчера комбатом Мордовин назначил. Вот только обмыть повышение не успели…

Начальник штаба улыбнулся, с одобрением взглянул на покрасневшего от неловкости политрука. Он редко улыбался, этот суховатый, не терпящий панибратства и легкомысленного отношения к службе капитан.

Глава двадцатая

Военфельдшер Вера Колодей в изнеможении опустилась в густую, нагретую солнцем люцерну, с отчаяньем взглянула на отроги Терского хребта — до него еще далеко, а сзади все ближе подступает ружейная и минометная пальба.

— Не могу больше, дядя Саша, — жалко улыбнулась она своему подчиненному, пожилому, с пушистыми рыжими усами санитару.

— Отдохни, дочка, — великодушно разрешил дядя Саша, тоже присаживаясь на корточки возле носилок с тяжелораненым бойцом, которого они вдвоем несли к узкоколейной железной дороге, соединяющей Моздок с Малгобеком. — У меня самого руки ломит. Они сели да уехали, а мы теперя рви пупок…