Анатолий Баранов – Голубые дьяволы (страница 39)

— Да это же «катюша» сыграла, братцы вы мои! — воскликнул Аймалетдинов, веря и не веря тому, что остался цел.

Потом, когда в перерыве между боями хлебал суп из котелка, подтолкнул плечом рядом сидящего на траве Абдрассулина:

— Из–за твоего сна и мы чуть было не отправились к аллаху.

Абдрассулин не улыбнулся на шутку и продолжал быстро орудовать ложкой.

— Куда ты так торопишься? Не пушку ведь заряжаешь, — снова обратился Аймалетдинов к приятелю. — После такого угощения немец не скоро очухается, можно есть спокойно.

— Надо скорей, — ответил Абдрассулин, — а то убьют — суп останется, такой вкусный….

— Э… — скривился Аймалетдинов, — заладил, как попугай: «Убьют да убьют». Придется доложить комиссару, чтоб он тебе… — он не успел договорить, что может сделать комиссар комсомольцу Абдрассулину за его суеверие, как рядом раздался оглушительный треск, и тугая струя горячего воздуха вырвала из его рук котелок.

— Чтоб тебе самому остаться голодным, шайтан! — пожелал Зинаид вражескому артиллеристу и взглянул на друга. Он лежал скорчившись, судорожно сжимая пробитый осколком котелок.

— Вядут! — бросился Зинаид к другу. Тот ничего не ответил. На спине у него пузырилась кровь из рваных клочьев серой от пота и пыли гимнастерки.

Хорошо в лесу: тихо, не жарко. В городе на пустырях еще в июле выгорела трава от зноя, а здесь, под густыми кронами дубов и тополей она бушует вовсю, сочная, зеленая, одуряюще пахнущая. Особенно приятна для глаза и для босых ног нежная, густая «гулинка», которую так часто приходилось рвать на корм гусям. С некоторых пор отпала нужда в этой питательной травке, потому что некому стало ее есть: перевели гусей на калашниковом базу фашисты.

«Синь–синь!» — донеслось из куста лупоглазого бересклета.

Минька остановился, ища глазами крохотную певунью.

— Интересно, а птицы понимают, что здесь — война? — шепнул Минька своему попутчику.

— А то нет, — убежденно ответил Колька так же шепотом. — Вон у нас петух: как увидит немцев, так что есть духу через забор — и в сад. Такой ушлый, что не дай тебе бог.

Ребята некоторое время стоят, озираясь и прислушиваясь, затем идут дальше. Справа донеслось урчание автомобильного мотора. Минька многозначительно поднял палец кверху, подмигнул приятелю: мол, идем правильно. Вскоре они вышли на небольшую полянку. Над нею порхали бабочки, гудели пчелы, отыскивая последние осенние цветы. В траве тускло отсвечивало коричневое горло пивной бутылки — в мирное время сюда сходились по праздникам городские жители погулять на лоне природы.

— Здесь, — тише прежнего шепнул Минька. — Отсюда до склада метров триста. Дальше идти нельзя, там часовых целая прорва, своими глазами видел, и собаки злющие. Давай собирать хворост.

Ну, это несложно: вокруг по кустам сколько угодно сухих сучьев. Вскоре посреди поляны уже высилась огромная куча хвороста.

— Давай бензин, — сказал Минька, отирая рукой катящийся со лба пот.

Колька достал из кармана штанов большой аптекарский пузырек.

— Полдесятка яиц содрал чертов ганс, — проворчал он, — чтоб он ими подавился.

Минька сунул пузырек под хворост, прикрыл дубовой веткой, разогнувшись, посмотрел на солнце: сегодня оно опускается особенно медленно.

— Значит так, — приблизил он синие глаза к таким же синим глазам сообщника. — Как услышим–загудел самолет, ты сразу на хворост — плесь! А я спичкой — чвырк! И драла отсюда, понял?

— Чего ж тут не понять, — усмехнулся Колька.

Ночь темна. Нигде ни огонька. Только искрятся звезды вверху да на западе лимонно светится краешек неба — там догорает вечерняя заря.

Рокочет мотор. Посвистывает встречная струя воздуха в расчалках самолета. Под крылом у него — бомбы, в кабинах — летчицы авиационного женского полка Бершанской. Они должны сбросить эти бомбы на склад боеприпасов, который находится в лесу на левом берегу Терека.

— Товарищ командир, подлетаем к реке! — кричит в переговорное устройство штурман.

— Хорошо, Катя, — отвечает ей летчица, вглядываясь в черноту ночи: почему–то немцы сегодня запаздывают с прожекторами. Или не хотят демаскировать себя в надежде, что «кофе мюлле» [18], как называют они в шутку русский самолет У-2, пролетит мимо.

Справа по курсу вспыхивает яркое пламя.

— Костер, Катя, — говорит летчица боевой подруге.

— Вижу, Нина, — отвечает та, в волнении забывая про субординацию. — Доверни на три градуса. Вот так… Теперь влево. Хорошо…

Огонь костра все ярче и все ближе. Пальцы штурмана до боли в суставах сжали рычаг сбрасывателя. Пора! Самолет качнуло — то отделилась от него тяжелая «сотка». И тотчас внизу полыхнуло с такой ослепительной силой, что на мгновенье стала видна дорога, ведущая от вокзала к разрушенному терскому мосту и сам Терек, и громадина–собор на северо–западной окраине города.

— Молодец, Катя! — крикнула Нина, кладя машину в глубокий вираж, чтобы как можно скорее уйти от цепких лучей прожекторов. Вот один из них скользнул по хвостовому оперению. Тотчас со всех сторон понеслись к нему красноватые тире зенитных снарядов. Снизу, сбоку, вверху засверкали молнии. В кабинах запахло горелым тротилом. Нина отжала от себя ручку управления, бросая старенький «кукурузник» в пике. Грозя рассыпаться от предельных нагрузок, самолет послушно понесся в черную пропасть. В ушах — свист, в глазах — один лишь прибор — высотомер. Большая стрелка стремительно бежит по циферблату. Когда она наконец остановилась и самолет снова выровнялся в линию горизонтального полета, голубые щупальца фашистского осьминога метались в бессильной ярости далеко в стороне от курса безнаказанно ускользнувшей из его смертельных объятий краснозвездной птицы.

Глава девятнадцатая

Мордовин спешил в 4‑ю роту, куда его послал комбат, отчаявшись связаться с подразделением по телефону. Широкий рубчатый след от гусеницы «валентайна», одного из пяти английских танков, посланных командованием армии в помощь 8‑й бригаде, вел его по гладкой, без единого кустика равнине прямиком к кургану Абазу, в районе которого закрепилась 4‑я рота, сдав под натиском врага Кизлярское. Скорей бы добраться до спасительных зарослей кукурузы, окружающих курган, словно озеро одиночный остров, пока до самого не добрались снующие над землей подобно осам желтобрюхие «мессершмитты».

А вон, кажется, и сам танк. Стоит в неглубокой балочке, а вокруг него суетятся танкисты.

— Что случилось, орлы? — спросил политрук, подбегая к ним.

— Мы не орлы, — огрызнулся один из танкистов с ключом в руке.

— А кто же вы? — удивился Мордовин.

— Должно, лягушки или тритоны, — пожал плечами танкист. А орлы вон в небе носятся, — ткнул он ключом в пикирующие на переднем крае немецкие самолеты.

— То ж стервятники, а не орлы, — поправил его Мордовин.

— Один черт… Давече налетел, трыкнул из пушки — и наших нет. Отвоевались… — у танкиста задрожали губы. — Это же не машина, а ходячий гроб! В нее штрафников сажать только за измену Родине! — перешел он на крик, и у Мордовина от этого крика побежали по спине холодные точки. Вот так же кипели на глазах злые слезы у сбитых над лесом летчиков, когда они говорили о своих «летающих гробах» — «бостонах».

— Где же остальные?

— Два сгорели, а два поддерживают морской батальон Цалласова. Эх, правда, говорится: нет танков и эти не танки…

— А где КВ? Он ведь с вами был.

— Ну и что, что был, товарищ политрук. Хороший танк КВ, настоящий, да ведь он один, понимаете? Оди–ин. А один разве в поле воин?

— Ну, прощайте, товарищи…

Командира 4‑й роты Мордовин нашел на кургане Абазу в блиндаже. Он сидел перед амбразурой и брился, глядясь в осколок зеркала, прислоненный к прикладу ручного пулемета. На нем, как всегда, чистая, с белым подворотничком гимнастерка, начищенные сапоги. В углу блиндажа сидел на чурбаке, склонясь над телефонным аппаратом, Парамонов.

— А, это ты, политрук! — улыбнулся командир роты в зеркало, не отнимая бритвы от намыленного лица. Оно у него худое — кожа да кости. И глаза провалились, как у тяжелобольного, хотя и блестят по–прежнему жизнерадостно и даже озорно.

— Здравствуй, Федя, — дотронулся до его плеча Мордовин и уселся на нары, распахнув ворот гимнастерки. — Как у тебя дела? Видать, не очень донимают немцы, раз находишь время для туалета.

— Не очень, — согласился Федя. — С утра лишь три атаки отбили. А ты опять ко мне политруком? Моего–то убило вчера.

— К тебе. Только не политруком, а вроде связного, что ли. В штабе волнуются, не знают обстановки, ни с одним подразделением нет связи. Я бы этому Васильеву…

— Ты Васильева не трогай, он мужик что надо. Этой ночью за водой ходил к Тереку. Между немцами туда и обратно невредимым пробрался. А ты говоришь… Сами забрались со своим штабом чуть ли не к Терскому хребту и хотят знать обстановку…

Неподалеку разорвался снаряд. В щели с потолка блиндажа заструился песок.

— Иди сюда, — взмахнул бритвой Мельник.

Мордовин подошел к амбразуре.

— Смотри, какая обстановка, — сунул в нее бритвой Мельник.

Внизу, у подножия кургана и дальше по всему истерзанному боями кукурузному полю до самого края обрыва, спускающегося в терскую пойму, лежали убитые.

— Еще сутки такой обстановки — и у меня в роте не останется бойцов. А как в бригаде?

— Тоже не очень весело, — вздохнул Мордовин. — 1‑й батальон не выдержал, сдал станицу Терскую, а через 4‑й и З‑й батальоны танки прорвались к самому хребту. Правда, к Вознесенке они не прошли, моряки не пустили. Так ни с чем и вернулись в Предмостное, когда кончилось горючее. Представляешь, они ползут назад через наши позиции, а им из окопов — гранаты на моторные отсеки. Много пожгли. Хорошее это дело — круглые одиночные ячейки!