Анатолий Баранов – Голубые дьяволы (страница 35)
— Бистро! — шипит сзади повар, подталкивая палкой носильщика.
Минька перешагнул через груду окровавленных тел, стараясь не смотреть на обезображенные насильственной смертью человеческие останки. Но разве удержишься, чтоб не взглянуть на человека, у которого осталось от туловища только верхняя его часть — грудь и голова с оскаленными, словно от смеха, зубами? Ох, жутко!
Над головой, квохча рассерженной наседкой, пролетел снаряд.
Мальчишка весь сжался в ожидании взрыва — сейчас рванет, и от него, Миньки, останется, как у того немца, полтуловища. К горлу вдруг подступила тошнота, и мальчик, обхватив ствол дерева, скорчился в приступе мучительной рвоты.
— Руссиш швайн! — заругался Кукуш, но не ударил палкой, подождал, пока носильщику станет легче.
Потом они еще долго пробирались по лесной чаще, перешагивая через мертвых и уступая дорогу живым, пока грохот боя не приблизился настолько, что Кукуш решил остаток пути к линии боевого соприкосновения доверить своему подневольному спутнику. Сидя в бомбовой воронке, в которую заставила его залечь пулеметная очередь, он жестами показал Миньке, как он должен ползти к окопам, и… вдруг ни с того ни с сего начал задирать вверх руки. Минька проследил за взглядом его расширенных от ужаса глаз и едва не вскрикнул от радости: из тернового куста выглядывало вместе с дулом автомата лицо нашего бойца с красной звездой на пилотке.
— Тихо надо, ферштейн? — сказал шепотом боец, обращаясь к Кукушу, и поманил его к себе пальцем. — Иди сюда.
— Я, я, — согласно закивал головой бледный, как полотно, повар, поднимаясь на ноги. Но Минька опередил немца.
— Дяденька! — проговорил он сдавленно и бросился к красноармейцу, заплакав от избытка чувств.
— Ну–ну, — погладил тот его по стриженой макушке. — Шуметь–то не нужно, а то немцы услышат — капут нам сделают. Забери–ка лучше у него пистолет из кобуры. А теперь давай его сюда. Вот так…
И снова Минька шел по лесу, удивляясь превратностям судьбы и помахивая трофейной палкой. Только тяжелый термос с супом нес теперь не он, а Кукуш. По–прежнему гремело со всех сторон, и в горле перехватывало от пороховой гари, но у Миньки уже было другое настроение.
— Шнелль! — шипел он время от времени на спотыкающегося Кукуша и норовил ткнуть палкой пониже термоса.
Но боец каждый раз хватал его за руку:
— Нельзя пленных трогать.
— Ему можно, а мне нельзя? — поднимал Минька на красноармейца наполненные злыми слезами глаза. — Вы не знаете, как он меня бил вчера?
— Все равно нельзя, — хмурился боец. — Мы ведь не фашисты. И вообще, перестань шуметь, не на своей стороне находимся. А ну стой, — приказал он, поровнявшись с корневищем поваленного через неширокую терскую протоку дерева, и, приложив ладонь ко рту, дважды крикнул удодом. Тотчас из–за протоки последовало ответное кукование, и на вершине дерева показались еще два советских бойца в пятнистых плащпалатках. Балансируя руками и автоматами, они перебежали по скользкому стволу на правый берег протоки.
— Кого это ты, Зайчик, зацапал? — спросил один из них, рослый, голубоглазый, с летным шлемом на белокурой голове.
— Да вот, на позицию жратву несли, — качнул стволом автомата на задержанных. — Ихний повар, это — моздокский пацан.
— Тебя как зовут, моздокский пацан? — обратился военный в шлеме к мальчишке.
— Минькой. То есть Мишкой, — поправился Минька.
— Значит, подкармливаешь врага, Миша? А ты, наверно, пионер…
Но Минька не обиделся на насмешку.
— Вы меня не узнали, товарищ лейтенант? — спросил он, не в силах сдержать улыбки на измазанном грязью круглом лице. — А я вас сразу узнал. Помните, в ГУТАПе?
Лейтенант широко раскрыл глаза:
— Какой гутап?
— Ну, этот… дом кирпичный на Близнюковской улице, в нем пушка стояла. Командир орудия Николай из Алма–Аты, а наводчик — Ахмет Бейсултанов.
— Ага, кажется, припоминаю. С тобой еще был пацан, рыжий такой, конопатый.
— Ну да, Мишка–Австралия. А Вас Куличенко зовут, вы командир артдивизиона, нам об этом Ахмет говорил.
Куличенко улыбнулся:
— Был артиллеристом, да весь вышел. А как ты попал к этому? — кивнул он на немца, который со страхом и удивлением смотрел на улыбающихся русских.
Минька рассказал.
— Ну что ж, как говорится, нет худа без добра, — подытожил разговор с мальчишкой командир разведгруппы. — За линией фронта договорим остальное. А сейчас нужно двигать домой. Будем переходить там же, в стыке между 5‑й и 4‑й ротами. Прикрываем: я — спереди, Колесников — сзади. Вперед, ферштейн, — сказал он пленному и первым зашагал по лесной тропинке, шурша блестящими от дождя листьями.
— Гитлер капут, — послушно кивнул птичьей головой Кукуш.
К переднему краю двигались по–пластунски. Где–то здесь, за этой поляной, перепаханной снарядами и танками, должна находиться рота Мельника. Но почему не видно немцев? Валяются лишь трупы, да стоят там и сям обгорелые танки. «Отступил, должно быть, Федя», — догадался командир разведчиков и махнул рукой подчиненным, направляясь ползком к болотистой низинке, густо поросшей терновником и облепихой. И тут он наткнулся на лежащего возле срубленного снарядом дерева советского бойца. По тому, как шевелилась на его спине время от времени изорванная, грязная плащпалатка, Куличенко понял, что боец жив. Он перевернул его на спину и сразу же узнал в нем командира взвода связи Васильева.
— Связь восстановлена… товарищ лейтенант, — пробормотал он, открывая мутные, словно с похмелья, глаза.
— Восстановлена, Гриша, восстановлена, — согласился Куличенко и шепнул подползшему со своими подопечными Зайцеву: — Сними с немца термос и отдай мальчишке.
Затем обратился к пленному:
— Видишь, фриц, как плохо человеку? А ну, бери его на спину, послужи санитарному делу.
— Гитлер капут, — согласился немец.
В блиндаже, куда привели разведчики Миньку с Кукушем, было шумно и накурено — хоть топор вешай. В него и из него постоянно входили и выходили военные. Они что–то кричали друг другу, а также в трубку полевого телефона, стоящего на столе в углу блиндажа. Только и слышалось: «Алло»! «Первый»! «Первый»! Я — «Второй». Передай «Четвертому»… и так далее. Сидя на нарах с поджатыми под себя ногами, Минька разглядывал внутреннее убранство этого фронтового помещения. Просторное, не меньше, чем у них летняя кухня. Стены сделаны из досок, потолок — из бревен. «В два наката» — почему–то подумалось Миньке. На стене, над головой сидящего перед аппаратом телефониста приклеена хлебным мякишем улыбающаяся девичья головка из журнала, рядом с нею висит на гвозде автомат, прикрытый каской. На подоконнике широкой, чуть ли не во всю стену амбразуры вызывающе раскорячился ручной пулемет.
— Здоровеньки булы!
Минька повернул голову к брезентовому пологу, заменяющему дверь: на пороге стоял тот самый старший лейтенант–украинец, которого они с Мишкой–Австралией просили взять их в десантники. Он подошел к командиру разведчиков, поздоровался с ним за руку, кивнул головой на сидящего в углу на пустом ящике немца:
— Шо ты, Мыкола, такого хлюпыка нимца притяг? Нэвжэ ни знайшов покрашче?
— Самого красивого Миша Зуев перехватил, — улыбнулся в ответ Куличенко. — Там такой боров, пудов на восемь, не меньше. Говорят, так брыкался, что даже Андропов Коля не устоял на ногах, а он–то крепкий парняга.
— А правда, что они самого фон Клейста миной подорвали?
Куличенко пожал плечами:
— Я на ферме вчера доярку встретил, подтверждает, что очень важной птицей был убитый генерал. В войсках траур носят [14].
— Молодцы федосеевцы! — с чувством произнес вошедший и притронулся к плечу телефониста: — Вызови «самого».
— «Розалия»! «Розалия»! Соедини меня с «Кипарисом», — закричал тот в трубку. — Что? Срочно, понимаешь? Ну, кому говорю! То–то же… Держите, товарищ гвардии старший лейтенант, — протянул он трубку Минькиному «знакомцу».
Тот взял трубку, наклонился над аппаратом:
— «Кипарис»? Я — «Осина». Наши привели «гостя». Есть — срочно доставить «Кедру». Кто говорит? Это я, старший лейтенант Полтко. «Второго» нет на КП, он в хозяйстве Мельника. Житников тоже там. Он лично пять танков подорвал. Так точно, очень трудный был день, товарищ подпол… то есть, — «Кипарис».
— Сам ты дуб, — донеслось из трубки, и старший лейтенант не удержался от улыбки.
— Никак нет, я — «Осина», — возразил он, и лицо его снова приняло озабоченное выражение. — Все дрались геройски. Но особенно отличилась рота Мельника. Хорошо, передам… Есть — стоять насмерть!
С этими словами Полтко вернул трубку телефонисту и вновь заговорил с Куличенко:
— Красовский приказал доставить «языка» в штаб корпуса.
— Ты знаешь, как ни странно, но я и сам догадался об этом, — усмехнулся Куличенко. — Вот только не знаю, куда девать этого…
Тут только старший лейтенант Полтко заметил сидящего на нарах мальчишку.
— Ова! — воскликнул он на украинский лад. — Як туточки втрапылась ця дитына.
— Эта дитына попала к нам в плен, — насмешливо покосился на мальчика Колесников. — Он помогал ихнему повару кормить немцев супом.
Краска стыда залила круглое Минькино лицо.
— Неправда! — крикнул он, задрожав от обиды, — Я не кормил их… Я нес. Я не сам… Они заставили.
Слезы вот–вот готовы были брызнуть из его синих глаз.
— Ну–ну, успокойся, — положил ему на макушку ладонь старший лейтенант. — Он ведь пошутковал. Хочешь конфетку? — Полтко вынул из кармана галифе карамель «Раковые шейки».