Анатолий Баранов – Голубые дьяволы (страница 34)
То, что наши крепко бьют немцев на той стороне, для Миньки давно уже не секрет. Дед Макковей вчера рассказывал и божился при этом, что за два дня боев на южном берегу Терека немцам только и удалось, что захватить Предмостное да черепичный завод. Очень отчаянно и геройски дерутся советские войска.
Интересно, для чего привезли сюда немцы пацанов? Минька повел глазами влево, и озноб холодной ящеркой пробежал по его мокрым плечам: под растущими на берегу раскидистыми дубами стояли там и сям немецкие походные кухни, а возле одной из них орудовал с черпаком в руках ненавистный и страшный Кукуш.
Немцы наседали. Впереди шли танки, за танками — пехота.
— Рус, рука верх! — кричали немецкие солдаты, лежа в грязи перед окопами 4‑й роты. — Сдавайс, комиссар!
— Комиссары не сдаются! — приподнялся над окопом политрук Мордовин и швырнул гранату. На черном от усталости и грязи лице у него белеют лишь глаза да зубы. Шутка ли: рота в течение одного часа отбила одна за другой шесть атак! Смертельно–нудно сыплет за воротник холодная изморось. В окопе под ногами хлюпает размокшая глина. На сапогах грязи — по целому пуду.
Мордовин слизнул с губ дождинки, вытер рукавом мокрый от пота лоб, проговорил нараспев:
Стоящий рядом командир роты Мельник посмотрел на парторга и добавил угрюмо–насмешливо:
— Что будем делать, комиссар? — перешел он тут же со стихов на прозу. — Филоненко просит гранат и патронов, а у нас их у самих кот наплакал; Федоров тревожится за стык с нашей ротой, а кого я туда пошлю?
— Доложи комбату, пусть пришлет в помощь взвод связи Васильева, — посоветовал Мордовин, закуривая папиросу и пряча ее в ладонях от дождя.
— Нашел мне вояку, — поморщился командир роты. — Ты что, забыл, как он на самолетных тросах завис от страху?
— Что ж теперь, Федя, по одному проступку будем судить о человеке? Ну, растерялся парень, в горячке схватился за трос… Потом–то он прыгал хорошо.
— А если он мне в горячке из траншеи выпрыгнет во время немецкой атаки? — продолжал ворчать командир роты.
— То его убьют. Но я лично верю в Васильева.
Мельник с уважением взглянул на парторга и, бросив окурок, направился в окоп к телефонисту.
— Черта лысого вам, а не связь, — ругался он, спустя минуту возвращаясь к Мордовину. — Опять телефон не работает. Ух, я бы этому Васильеву…
Но он не успел досказать, что бы такое сделал командиру взвода связи, — из кустов барбариса, шурша мокрой плащпалаткой, вышел сам Васильев в сопровождении своего немногочисленного взвода.
— Товарищ лейтенант, — вытянулся он перед Мельником, — взвод связи прибыл к вам на подмогу.
— Прямо по щучьему велению, — покрутил головой Мельник и повернулся к Мордовину: — Ну, комиссар, твоя молитва — твоя и свечка к ней: поставь пополнение во взвод Чернышева и чтоб стоять там насмерть.
Сам подошел к Васильеву, спросил сурово:
— Почему связь не работает?
У Васильева — глубоко провалившиеся глаза под каской, на худощавом, сером лице две резкие складки по сторонам прямого хрящеватого носа.
— Наверно, провод осколком перебило, — ответил он, пожав плечами.
Это неуставное обращение, движение плечами обозлило Мельника.
Не скрывая неприязни к собеседнику, он выкатил на него взгляд воспаленных от бессонницы глаз.
— Немедленно, слышите? — проговорил он раздельно сквозь зубы, но не повышая голоса. — Восстановите связь. И если через полчаса…
— Есть, — глухо ответил Васильев и, неловко повернувшись на скользкой листве, снова исчез в кустарнике.
С укоризной взглянул на командира роты политрук. Но тот лишь махнул рукой.
Тяжело было на душе у Васильева, когда он, держа в руке скользкий телефонный провод, пробирался вслед за ним по терской чащобе: до сих пор не могут забыть его неудачного прыжка с парашютом. И почему он вцепился тогда в этот проклятый трос? Перед глазами снова возникли взлетная полоса учебного аэродрома, самолет У-2 и нахмуренный взгляд Мордовина: «Почему не выполнили задание?» Если б он сам знал, почему. Ведь потом прыгал и с У-2 и с ТБ‑3. Значит, он все же не трус. Может быть, все случилось из–за того, что летчик подтолкнул его в спину рукой, и сработала защитная реакция? Нет, он не трус и он докажет это в бою, вот только отыщет обрыв телефонного провода.
Справа ухнул снаряд. Сзади прорычала пулеметная очередь. И вдруг вся терская пойма потонула в грохоте артиллерийской стрельбы. «Снова немцы пошли в атаку». Прибавил шагу. Дико завывали мины, с ужасным треском разрываясь среди деревьев, хищно «цвыкали» шальные пули.
— Куда тебя несет? — крикнул кто–то истошным голосом. — Хоронись скорей в окоп, счас «юнкерсы» долбить начнут!
Но Васильев пробежал мимо спасительного окопа, по–прежнему не выпуская из руки провод. Вот и кизлярские кручи с водокачкой на самом краю обрыва. Здесь, под ними, на свободной от деревьев равнине еще страшнее, чем в лесу. Слева, справа, впереди, сзади–всюду из земли вырываются огненно–черные султаны взрывов. Впору бы забиться в какую–нибудь промоину или воронку и лежать не двигаясь, закрыв голову, пока не утихнет эта железная буря. Но сзади осталась истекающая кровью рота. Она бьется с врагом из последних сил, не зная, что делается вокруг. Ей нужна связь. И Васильев, превозмогая страх, бежит короткими перебежками в направлении водокачки, недалеко от которой под кручей борются два красноармейца.
— Вы что, очумели? — крикнул он, подбегая к бойцам и падая рядом с ними от разорвавшегося на круче снаряда. Тут только разглядел лейтенант, что бойцы не борются, — а перекатываются друг через друга к бомбовой воронке, с края которой свисают внутрь обрывки проводов. Они оба ранены в ноги и потому передвигаются таким странным способом. «Добираются к воронке, чтобы лежа в ней срастить оборванные провода» — уяснил Васильев. Он втащил раненых поочередно в пахнущую тротилом яму, кое–как перевязал их лоскутами от своей нижней» рубашки и, соединив перебитые провода, уже намеревался возвращаться назад, когда один из бойцов показал рукой на глиняную кручу:
— Вон, товарищ лейтенант, еще один провод висит.
Ах, черт! До него метров десять не меньше. Значит, в 6‑й роте тоже нет связи. Васильев вылез из воронки, осклизаясь и падая, стал взбираться на кручу, а вокруг гремела, свистела и трещала смерть, вот–вот угодит в отчаянного связиста раскаленным куском металла. Шаг за шагом, все выше и выше, на виду у неприятельских артиллеристов. До свисающего провода остается полметра. Протянул руку, потерял равновесие — и свалился вниз. «Тросов нет, ухватить не за что», — зло поиронизировал над собой, потирая ушибленный при падении бок, и снова полез кверху. Повезло. Срастил концы и кубарем скатился вниз. Пообещав раненым прислать за ними санитара, заспешил в штаб 6‑й роты.
— «Осина»! — прокричал в трубку телефона Васильев срывающимся голосом, — говорит «Десятый». Дайте трубку «Первому». «Первый»? Я — «Десятый». Связь восстановлена!
— Спасибо, Гриша, — донесся из трубки усталый голос командира батальона Рудика.
Васильев положил трубку, отер пот со лба, расслабленно опустился на чурбан, заменяющий табуретку, облегченно вздохнул. Но тут же вскочил, заторопился к выходу.
— Отдохни, куда же ты? — крикнули ему вслед. Но Васильев уже бежал к позиции 4‑й роты.
Снова непролазная чаща и свист осколков. И вдруг ничего этого не стало. Пробегая лесную поляну, Васильев споткнулся и повалился лицом в мокрую траву–на этот раз снаряд разорвался слишком близко от него.
Первым движением Миньки при виде Кукуша было спрятаться за спину товарища, но повар уже заметил его. Спрыгнув с подножки походной кухни и что–то каркая себе под нос, он подскочил к Миньке и замахнулся блестящим черпаком. Но вмешался конвоир, и Кукуш не осуществил намерения. Брызгая слюной и тыча в Миньку пальцем, он залопотал что–то солдату. Из потока непонятных слов Минька уловил только одно знакомое — «маршиерен» и догадался, что повар рассказывает однополчанину о вчерашнем случае. Закончив повествование, он еще раз замахнулся на виновника своего конфуза, но не ударил, а лишь презрительно бросил сквозь зубы: «Руссиш сволотшь». Затем схватил его свободной рукой за воротник рубашки и рванул по направлению к своей кухне.
А за Тереком гудело и рвалось — там шел бой, и туда шли все новые и новые толпы немецких солдат, ползли, грохоча по настилу понтонного моста гусеницами, черные, с львиными мордами на бортах танки. Где–то там сидит сейчас в окопе Мишка–Австралия и стреляет из винтовки по тем, кому он будет варить вместе с этим ненавистным Кукушем суп. И Левицкий тоже там. Вот бы посмотрел старший политрук, как его моздокский знакомец подкладывает дрова в топку немецкой кухни…
— Шнелль! Руссиш швайн! — раздался у него над ухом резкий голос повара, который одной рукой открывал крышку котла, а другой показывал на стоящий у колеса кухни объемистый термос в войлочном чехле с широкими ременными лямками. — Ком герр [13] бистро.
Наполнив термос супом, повар помог Миньке надеть тяжелую ношу за спину и повел на передний край. Жуткое это место — передний край, совсем не похожее на то, где он в прошлом году ломал с Мишкой–Австралией калину для его больного деда. Весь лес, от Предмостного до Нижних Бековичей и дальше, гремит беспрерывной стрельбой и воняет пороховой гарью, и на каждом шагу трупы, воронки, окопы и опять трупы. Немецкие — в темно–зеленых френчах и русские — в светло–зеленых гимнастерках.