Анатолий Баранов – Голубые дьяволы (страница 23)
— На том берегу.
— На чем же ты ее переправил? На пароме Шабельникова?
— В брод перешли, между рощей и станицей Луковской.
— Кто ж вам его показал?
— Доброволец, здешний пацан. Он на Тереке все мели знает.
— Объявить благодарность, — сказал Кириллов начальнику штаба и вновь — Левицкому: — Иди приведи себя в порядок. И отоспись хорошенько. А утром жми на переправу к Шабельникову. И гляди там в оба.
Переправа была налажена в том месте, где одна из окраинных улочек спускалась к самому Тереку. Здесь же, немного правее вливался в основное русло реки ее младший брат, так называемый Малый Терек. Между двумя руслами лежал поросший кустарником и лесом огромный остров — Коска.
Состояла переправа из перекинутого с берега на берег троса и присоединенного к нему при помощи скользящей петли парома — четырех лодок–каюков, покрытых деревянным настилом. Руководил переправой–старший лейтенант интендантской службы Шабельников — Левицкий его сразу узнал. Круглоголовый, подвижный, неунывающий ни при каких обстоятельствах. Ему помогали сержант и старик в сером картузе и с трубкой в зубах.
— Да куда же ты, мил человек, прешь без очереди? — донесся до Левицкого бодрый не по возрасту голос последнего. — Ну и што, што ты ранетый. Нашел чем хвастаться, язви твою в чешую. А ну, отойди в сторону, тут потяжеле есть ранетые.
Левицкий усмехнулся: ишь, как командует, ну прямо ротный старшина да и только.
По всему берегу сидели, стояли, ходили военные, в большинстве своем раненые. Грязные, наспех наложенные бинты, серые от пота и пыли гимнастерки, черные лица с лихорадочно блестящими глазами, глядящими и с надеждой — на медленно курсирующее суденышко, и с тоской — в ту сторону, где с восходом солнца снова загремели пушки.
— Шабельников! Здравствуй! Ну, как тут у тебя? — Левицкий подошел к старшему лейтенанту, с удовольствием потряс его крепкую ладонь.
— Полный порядок в саперных войсках, — широко улыбнулся помощник командира батальона по хозяйственной части. — А ты какими судьбами?
— Кириллов к тебе откомандировал, — Левицкий понизил голос. — Он думает, что на сегодняшний день твой паром самая важная в стратегическом отношении точка. Понимаешь, если немцы прорвутся к мосту, то его придется взорвать, и тогда твой паром…
— Ясно, — улыбка на круглом лице Шабельникова расползлась еще шире. — Живой осел лучше мертвого философа.
— Переправляй только раненых и особо срочный груз, — продолжал Левицкий. — Всех здоровых направляй к мосту по дамбе. Мобилизуй у местного населения лодки. Собери по дворам также все, что может держаться — на воде: бревна, доски, двери, тюки соломы. И ни на минуту не забывай о бдительности. Одним словом, гляди в оба, — закончил Левицкий свои наставления словами, которыми проводил его ночью комиссар бригады.
Отдав необходимые распоряжения, старший инструктор политотдела подошел к группе сидящих под корявенькой вербой красноармейцев, вынул кисет с махоркой.
— Угощайтесь, служивые.
Служивые в ответ нехотя поднялись, настороженно взглянули на расточительного начальника: от природы такой щедрый или прикидывается? Может быть, метит без очереди на тот берег проскочить? На этом–то не очень спокойно, того и гляди немцы нагрянут. Сам, вишь, целехонек, даже планшетка сбоку, как у летчика. Сразу видно, не окопная вошь. А пальчик перевязан — не иначе пером натер в штабе…
Но мысли мыслями, а дела делами — какой же дурак отказывается от угощения, если оно тебе ничего не стоит? Тотчас к кисету потянулись руки, словно стадо гусей закивало головами над корытом с кормом. Послышались старые, как мир, прибаутки:
— Даровой уксус слаще меда.
— Набивай нос табаком — в голове моль не заведется.
— Покорнейше благодарю, хоть и некурящий, а вашего закурю.
— Дайте бумажки закурить вашего табачку, а то есть так хочется, что и переночевать негде.
И так далее и тому подобное.
Какой–то пожилой боец с забинтованными руками крикнул из–под вербы своему менее пострадавшему в бою товарищу.
— Володька! Заверни и мне, будь другом.
— Какую тебе: зенитную?
— Не, давай нашенскую, 107‑го калибра.
«Артиллеристы», — отметил про себя Левицкий.
Володька, рыжий, молодой парень с перевязанной головой, гребанул из кисета не щепотью, а целой горстью, шельмовато взглянул при этом на его владельца.
— Артиллерист? — спросил его Левицкий.
— Я пулеметчик, — осклабился Володька. — А вот он артиллерист. Мы с ним с бронепоезда. А у вас бумажки не найдется?
Левицкий достал из планшета армейскую газетку:
— Свежая только…
В толпе загудели:
— Свежую на раскур нельзя, ее вначале почитать нужно. Может, почитаете нам, товарищ старший политрук, чего там новенького?
Левицкий присел на корневище, развернул газету.
— «От Советского Информбюро», — прочитал он буднично–просто, не стремясь соперничать с известным всему миру диктором Левитаном. Бойцы примолкли. Обволакиваясь махорочным дымом, уставились провалившимися от усталости и перенесенных страданий глазами в чтеца в надежде услышать на этот раз что–нибудь бодрое.
— «В течение 22 августа наши войска вели ожесточенные бои с противником западнее и юго–западнее Сталинграда, а также в районах Новороссийска и Моздока…» — начал читать информационную сводку Левицкий, но его перебил боец с забинтованными руками.
— Уж куда как жестоко, жесточе и не придумаешь, — проворчал он, перекосившись не то от боли в руках, не то от попавшего в глаза дыма.
— Ожесточенные, а не жестокие, — поправил пожилого своего товарища молодой Володька.
— А… не один шут, — пыхнул изо рта дымом раненный в обе руки. — Вы бы нам, товарищ старший политрук, что–нибудь поинтереснее прочитали. А за Моздок мы и сами знаем. Вот где у меня этот Моздок, — он протянул вперед два наспех забинтованных свертка, — а еще вот тут, — ткнул одним из свертков себя в область сердца. — И до какой такой поры мы будем писать «западнее» да «юго–западнее»? Когда же мы напишем «восточнее»?
Левицкий взглянул в глаза спрашивающего: они кипели слезами ярости и огромной душевной боли. Почувствовал вдруг, как переливается из его глаз эта боль к нему в душу.
— Потерпи, браток, еще чуть–чуть, — сказал дрогнувшим голосом. — Придет время — турнем фашиста отсюда — только пыль столбом. Еще будем читать в наших газетах про то, как восточнее какого–нибудь Бенкендорфа наши войска с ходу форсировали реку Одер. — Сам же подумал: «Бенкендорф — это же шеф жандармов при царском дворе, «опекавший» Пушкина».
— Вашими бы, товарищ старший политрук, устами да мед пить, — вздохнул кто–то.
— Вот послушайте, что пишет в своем дневнике немецкий солдат, — снова склонился над газетой Левицкий: «В четыре ноль–ноль началось наступление. Когда–то в прошлом году я изъявил желание стать мотоциклистом, чтобы идти впереди всех; теперь же я хотел бы находиться как можно дальше от фронта…»
— Сознательный, стало быть, сделался, — подал реплику все тот же спокойный, насмешливый голос.
— «…Заговорили русские пулеметы. Какой несносный огонь! Вот уже первые жертвы. Мы подошли к восточной окраине села и пытались его захватить. Совершенно неожиданно из домов был открыт мощный и точный огонь. Один за другим легли тридцать два человека. Пал лейтенант Баумберг. Погибли Эрле, Мюллер, Ксари и другие. Только ночь нас спасла от полного уничтожения…»
— Мы своим «мюллерам» тоже добре всыпали, — с горделивой ноткой в голосе произнес боец с забинтованными руками. — И пехоты положили за Моздоком и танков пожгли — не сосчитать. Правда, и нам перепало. Со всего бронепоезда хорошо если десять человек в живых осталось. Командира жалко, еще в гражданскую командовал бронепоездом. И комиссар Абрамов тоже был золотой человек…
К берегу причалил паром. Все бросились ему навстречу, спеша уйти от надвигающегося с севера и запада неумолчного грохота близкого боя.
— Спасибо за табачок! — крикнул раненый артиллерист, подняв кверху белый сверток.
Левицкий ответно помахал рукой:
— Скорейшего вам, товарищи, выздоровления!
— Всех угощал, а сам так и не закурил, — донеслось снова с парома.
— Я некурящий! — засмеялся Левицкий. — Кисет с табаком для хороших людей ношу-у!
— Бывает же такое… — ропот удивления прокатился по парому. С каждой секундой он удалялся все дальше и дальше к другому берегу. Под ним бурлила мутная терская вода. Над ним сияло яркое августовское солнце.
Глава тринадцатая
Немцы наседали. Разъяренные упорным сопротивлением защитников города, они решили сегодня смять их во что бы то ни стало. Ведь курам на смех: батальон скромно вооруженных десантников сдерживает в течение двух суток натиск отборных войск германской армии с их танками, пушками и самолетами! Шутка ли сказать, за один лишь первый день боев эти фанатики–комсомольцы подбили и сожгли 9 танков, не считая бронетранспортеров и автомашин.
Маленький степной городок потонул в сплошном грохоте разрывов, пулеметной и винтовочной трескотне. Еще два дня тому назад никому неизвестный, сегодня он встал на газетных полосах в один ряд с такими известными городами, как Воронеж, Новороссийск, Сталинград. Глаза всего человечества были направлены в эти тревожные дни на крохотную точку, поставленную топографом в географической карте лишь потому, что по соседству с Моздоком не оказалось более внушительного населенного пункта. Одна центральная, наполовину заасфальтированная улица, протянувшаяся наискосок к Тереку с северо–запада на юго–восток, да вокруг нее сеточка улиц–коротышек с саманными, казачьего типа домиками — вот и весь город. На одной окраине — кирпичный завод, на другой — пивной завод, в центре — винный завод, такова его промышленность ко времени описываемых событий. Кирпичный завод занят немцами в первый день боев. Пивной завод — на следующий. Остался незахваченным винный завод. К нему сейчас устремились гитлеровцы: словно намереваясь утолить хоть вином свою ненасытную жажду власти над человечеством.