Анатолий Баранов – Голубые дьяволы (страница 22)

— Туточки, — ткнул пальцем в черный зев блиндажа минометчик. — Хай вин сказыться ций чортив танк, до сих пор уси поджилки трясутся.

— Что ж не угостил фрица гранатой?

Минометчик смущенно развел руками.

— Цэ ж не кавуном угощать. Вин як зареве да заскрегоче, так я забув про цю гранату. А миномета жалко… — вздохнул Голубенко. — Такый гарный був. Уж я за им ходыв, як за дитыной. Ось подывытесь, одна плита осталась…

— А где твои номера расчета? — спросил Левицкий, хмуря брови и в душе сочувствуя этому молоденькому парню.

— Так воны из окопа сиганулы, тильки я их и бачив. Должно, у Бритнюка сидять. А можа, за площадкой в другом блиндажу. Петро! — крикнул Голубенко, приподнимая голову над искромсанной танком площадкой. С противоположной ее стороны тоже приподнялась голова. Она пялила глаза из–под пыльной каски.

— Я Саша, а не Петро, — сказала голова.

— А як ты сюда попав? — спросил Голубенко.

— Да вот же… попал: из огня да в полымя: Закурить не найдется, земляк?

— Ходы до мэнэ.

Незнакомец одним махом вскочил на площадку, в три прыжка перепрыгнул ее и свалился в щель.

— Рыковский? — удивился Левицкий. — А где твоя рота?

— Там, товарищ гвардии старший политрук, — махнул Рыковский рукой туда, откуда стреляли танки, и рассказал инструктору политотдела все, что с ним произошло четверть часа тому назад.

Левицкий нахмурился: положение минометной роты было угрожающим. Если немецкие танки прорвались на дорогу, ведущую к терскому мосту, то она окажется отрезанной от батальона. Нужно срочно отходить. Но куда? Слева танки врага, справа его автоматчики, спереди мотоциклисты, сзади болото.

— Голубенко!

— Я вас слухаю, товарищ гвардии старший политрук.

— Быстро — в соседний расчет. Передай командиру взвода, чтобы выставил заслон на гребне склона. Остальным — снять минометы и отходить к мосту. Рыковский! — повернулся политотделец к другому красноармейцу, — краем болота проберитесь к дороге, посмотрите, занята она противником или нет.

— Есть, товарищ гвардии старший политрук! — Рыковский выпрямился, отдав честь черной от грязи рукой, и легко выпрыгнул из окопа. А Левицкий почувствовал, как все его существо пронизало, словно электрическим зарядом, чувство огромной ответственности за судьбы этих парней и их товарищей, оказавшихся в силу боевой неразберихи на краю неминуемой гибели. Мысль работала быстро и четко, как бывает только с волевыми людьми в минуты наивысшего нервного напряжения.

Прошло минут двадцать томительного ожидания. Вокруг продолжали рваться снаряды. Со стороны косогора все ближе и ближе раздавались автоматные очереди немцев, их крики. В ответ им неслась русская непечатная брань, подкрепляемая взрывами гранат и пулеметной скороговоркой. Но вот из камыша показался весь захлюстанный болотной тиной Рыковский в сопровождении Владимира Майстренко, семнадцатилетнего моздокского парня, вступившего добровольно в минометную роту задолго до начала боев. Тяжело дыша, Рыковский прерывисто доложил Левицкому:

— На дороге… танки… и в переулках танки. Вот встретил связного от Бабича… приказано отходить.

Легко сказать — отходить. А куда? И все же у Левицкого стало легче на душе: приказ из штаба снимал с него ответственность за только что отданные распоряжения об отходе минометной роты.

Подбежал Усатенко и с ним рядовые бойцы. У них в руках части от минометов. Следом бежали еще и еще.

— Куда будем отходить, товарищ старший политрук?

— В болото. Пройдем по камышам вдоль дороги и попробуем прорваться к южной окраине города…

— Не пройдете, — продребезжал сбоку угрюмый старческий голос. Все повернулись на него. Среди раздавленных танком кустов малины стоял, опершись на палку, хозяин усадьбы в старой казачьей шляпе.

— Почему не пройдем? — шагнул к нему Левицкий.

— В трясине загинете.

— А что же нам делать, ведь немцы кругом?

Старик пожевал сморщенными губами, насколько можно разогнул сутулую спину.

— Есть тут одна тропка, да и она не дюже надежна… Ломай сарай! — махнул он вдруг рукой в направлении своего подворья. — Ну, чего глядишь на меня, как на икону чудотворную? Прикажи своим солдатам, пущай кажный прихватит с собой бревнышко али доску — загатить одну колдобину потребуется. Да пошустрей, лихоман вас забери…

Когда в наступающих сумерках Левицкий с ящиком мин на плече хлюпал разбухшими сапогами по болотной топи вслед за старым проводником, одна и та же мысль мельтешила в его возбужденном сознании: «Вот тебе и не Иван Сусанин…»

Болото оказалось не широкое и не очень топкое. .Лишь в одном месте пришлось соорудить гать из прихваченных по совету старика бревнышек.

— Давно ли здесь моего деда байдачная мельница стояла, а нынче экая мерзкая болотища образовалась, — прохрипел проводник, раздвигая палкой камыши. — Вот так и жизня наша: суперва ручейком бежить веселым да светлым, потом — рекой полноводной, а к концу своему в такую вот болотину образуется, смрадную да топкую, никому не нужную, акромя жаб да пьявиц.

— Неужели здесь раньше Терек протекал? — поддержал разговор Левицкий, хотя мысли его в это время были далеко от предложенной темы.

— Ишо какой! — живо откликнулся старик. — Он, ить, милок, такой норовистый да своендравный, как тая баба непутящая: седни в одном месте милуется с казаком, а взавтри в другом месте к иногороднему мужику ластится. Я сам ишо помню, как Моздок между двух Тереков находился, чисто на острове.

Под ногами недовольно ворчала болотная хлюпь. Тревожно шушукались между собою стебли камыша, раздвигаемые руками обвешанных тяжелым оружием людей: куда, мол, несет их нелегкая по такой трясине на ночь глядя?

Наконец камышовые заросли остались позади. Левицкий облегченно вздохнул, ступив на сухую землю. Он огляделся вокруг, насколько позволяла это сделать быстро сгущающаяся темнота — отовсюду проступали сквозь нее серые и черные пятна крестов.

— Куда это ты нас, батя, привел? — спросил у вожатого.

— На кладбище.

— Нам бы вроде рановато сюда… — мрачно пошутил Левицкий.

— Зато мне в самый раз. Бабка моя померла, на сына надысь похоронную прислали, хозяйству война порушила — зачем мне, гнилому пеньку, мешаться на энтом свете? Но ты не боись, парень, тебя с твоими солдатами не затем сюда привел. Отседова ловчей вам будет в город пробраться.

Минут десять отдыхали, усевшись на могилы «почивших в бозе» предков. Молча курили, пряча огоньки цигарок в сложенных ковшиком ладонях и чутко прислушиваясь к затухающей на окраине Моздока перестрелке. За камышом багрово полыхал закат. К нему примешивалось светло–оранжевое пламя горящего на яру дома.

— Дубовый сруб, лихоман его забери, ишь как занялся. Из Сафоновского леса сам вывозил по бревнышку, — проговорил старик дрожащим голосом. — Типун бы тебе на язык, товарищ командир, это ты вчерась накаркал, — уставился он скорбными глазами в Левицкого.

— Да может быть, это и не ваш дом, — отвел глаза в сторону старший политрук.

— Мой, — тяжело вздохнул проводник. — У одного соседа саманная хата, а у другого — турлучная, с нее такого жару не будет — глина одна. Не видишь рази, дуб горит, — в голосе старика невольно прозвучала горделивая нотка.

Комиссар бригады разговаривал по телефону, когда в помещение штаба батальона ввалился Левицкий, весь мокрый и в болотной тине. К нему подошел комиссар батальона Фельдман. Пожимая руку, предостерегающе качнул коротко остриженной головой на Кириллова: важный, дескать разговор.

— …Держаться больше нет возможности, пора отходить на ту сторону, — басил в телефонную трубку комиссар бригады.

«С Красовским говорит», — догадался Левицкий, тяжело плюхаясь на придвинутый Фельдманом табурет и с уважением глядя на широкую спину стоящего перед столом комиссара.

— Что? Как я на совещании говорил? Ну да: «Не числом, а умением», — продолжал рокотать в трубку Кириллов. — Умением только и держимся. А вернее, нахальством… Что? Еще сутки? Павел Иванович! Побойся бога. Одним батальоном против целой армии. Ну, не армии, так целого корпуса… Есть продержаться еще одни сутки, товарищ комбриг!

Кириллов положил трубку, резко повернулся от стола. Маузер при этом глухо скроготнул деревянной коробкой по его крышке.

— Слыхал, Фельдман? — взглянул на подчиненного воспаленными от бессонницы глазами.

Левицкий поднялся с табурета, вытянулся перед начальством.

— А… Левицкий, ты? — брови комиссара округлились подковами. Левицкий невольно отметил про себя, как осунулось и почернело и без того смугловатое лицо комиссара бригады, как еще резче проступили складки по обе стороны его прямого, с маловыразительными губами рта.

— Где это ты так загваздался? — спросил Кириллов. — И где минометная рота?

Тогда Левицкий доложил о том, как стойко сражались минометчики с врагом и как они вырвались из его железных объятий, унеся с поля боя всю уцелевшую боевую технику и раненых товарищей, и какую роль сыграл при этом обыкновенный моздокский старик.

Комиссар слушал, вразвалку шагая по комнате. Орден Боевого Красного Знамени при поворотах его коренастого тела поблескивал в свете настольной керосиновой лампы.

— Вот такая–то, брат, метаморфоза, — проговорил он, выслушав политотдельца. — То за медный грош в церкви дернуть не побоимся, а то последнюю рубаху с себя отдадим, не пожалеем. Герасимов! — обернулся комиссар к сидящему у другого стола начальнику штаба батальона, — возьми на заметку моздокского патриота. А тебе, Степан Гаврилович, — вновь обратился он к Левицкому, — большое спасибо за минометную роту. Слыхал, что давеча мне передал командир бригады? Вот так–то, брат… А где она сейчас?